Холли Блэк

Холодный город

Посвящается Стиву Берману, вдохновившему меня на историю, благодаря которой и появился этот роман

Holly Black

The Coldest Girl in Coldtown

Печатается с разрешения автора и литературных агентств

Baror International, Inc. и Nova Littera SIA

Глава 1

Умереть в свой срок тоже прекрасно.

Уолт Уитмен

Тана проснулась в ванне – ноги закинуты на бортик, холодный металлический кран упирается в щеку. Размеренно падающие капли воды пропитали ткань на плече, намочили волосы. Все остальное, включая одежду, было совершенно сухим, как с облегчением обнаружила Тана. Шея затекла, плечи болели. Она рассеянно посмотрела на потолок, покрытый пятнами плесени, похожими на тест Роршаха[1]. Целое мгновение Тана не могла сообразить, где она, затем встала на колени и отодвинула занавеску.

Раковина была завалена пластиковыми стаканчиками, пивными бутылками и грязными полотенцами. Теплый яркий свет летнего солнца вливался в ванную через небольшое окошко над унитазом. Висящая перед окном гирлянда чеснока отбрасывала тень на стену.

Вечеринка. Да, точно. Она была на послезакатной вечеринке.

– Фу, гадость, – сказала Тана, хватаясь за занавеску, чтобы удержаться на ногах. Три колечка оборвались под ее весом. В висках застучало.

Она вспомнила, как собиралась, как надевала бренчащие браслеты, которые и сейчас тихо позванивали, стоило шевельнуться, и чуть ли не час шнуровала бордовые ботинки со стальными носками, которые теперь куда-то исчезли. Тана вспомнила, как подводила свои серо-голубые глаза черным карандашом с блестками и как поцеловала зеркало на счастье. Все остальное было как в тумане.

Тана добралась до крана и плеснула водой в лицо. Косметика размазалась, помада оказалась на щеке, тушь расплылась грязными пятнами. Рукав белого кружевного платья, которое она стащила у матери из шкафа, порван. Черные волосы спутались так, что расчесать их пальцами не удавалось. Она напоминала себе клоуна, которого выгнали из цирка.

Судя по всему, она вырубилась в ванной, пытаясь избежать встречи с Эйданом и его новой девушкой. А перед этим они играли в алкогольную игру «Дама или Тигр». Правила очень простые: подбрасываешь монетку и угадываешь – орел или решка, Дама или Тигр. Не угадал – выпиваешь рюмку. Потом были танцы и опять виски. Эйдан пытался уговорить Тану уединиться с ними. С ним и его новой девушкой – мрачной, с красными волосами и собачьим ошейником на шее. Он сказал, это будет как затмение луны и солнца, как слияние тьмы и света.

Тана попыталась его отшить: «Это в штанах у тебя затмение», но он продолжал приставать. Виски пел в ее крови, подталкивая к знакомому желанию потерять голову. Трудно отказать Эйдану с его лицом падшего ангела. А еще хуже, что он об этом знал.

Тана со вздохом толкнула дверь ванной. Та даже не была заперта, так что ночью сюда мог войти кто угодно! А она была тут, прямо за шторкой – ужасно унизительно. Она вышла в холл. Запах разлитого пива стоял в воздухе, смешиваясь с другим – металлическим и гнилостно-сладким. В соседней комнате работал телевизор, Тана слышала голос диктора, шел выпуск новостей.

Родители Лэнса не возражали против вечеринок на старой ферме, так что он устраивал их каждую неделю, запирая двери на закате и не открывая их до рассвета. Тана не в первый раз была на такой вечеринке и знала, что обычно утро после нее наполнено криками, очередями в душ и к кофеварке, а также попытками соорудить завтрак из пары яиц и кусочка тоста.

В две маленькие ванные стоят длинные очереди, и если ты надолго задерживаешься, в дверь начинают стучать. Всем нужно в туалет, принять душ и переодеться. Если она все это проспала и остальные уже в столовой, над ней будут смеяться. Шутить над тем, как она в отключке лежала в ванне, пока они делали все, что они там делали. Еще наверняка будут фотографии и прочие глупости, которые ей придется выслушивать, когда начнется учебный год. Хорошо еще, что ей усы не подрисовали.

Если бы здесь была Полина, ничего бы не случилось. Каждый раз, чувствуя, что вот-вот отрубятся, они забирались под стол в гостиной, свернувшись, как котята в корзинке, и ни одному парню на свете, даже Эйдану, не хватало смелости поссориться с Полиной – с ее-то острым языком. Но Полина уехала в свою театральную школу, а Тане было скучно, и она решила пойти на вечеринку одна.

Кухня была пуста. На столе в лужах разлитой выпивки и апельсиновой газировки размокали просыпанные чипсы. Тана взялась за кофейник, когда на черно-белом линолеуме сразу за дверным проемом, ведущим в гостиную, заметила руку – раскрытую как во сне ладонь. Она расслабилась. Все в порядке, просто остальные еще спят. Наверное, она встала первой. Но солнце за окном поднялось уже достаточно высоко.

Чем дольше Тана смотрела на руку, тем четче видела, что кожа на ней какая-то бледная, а ногти отливают синевой. Сердце Таны громко застучало: тело реагировало быстрее, чем сознание. Она медленно поставила кофейник на стол и – один осторожный шаг за другим – подошла к порогу гостиной.

Она заставила себя не кричать.

Бежевый ковер потемнел и затвердел от высохшей крови, разбрызганной, как краска на картине Джексона Поллока. Стены тоже были покрыты кровью, на их неровной бежевой поверхности виднелись отпечатки ладоней. И тела. Десятки тел. Люди, которых она видела каждый день, начиная с детского сада. Люди, с которыми она играла в пятнашки, из-за которых плакала, с которыми целовалась – они лежали в неестественных позах, бледные и холодные, с остекленевшими, как у кукол, глазами.

Рука, которую увидела Тана, принадлежала Имоджин, симпатичной пухленькой девушке с розовыми волосами, собиравшейся в следующем году поступать в художественное училище. Ее рот был полуоткрыт, темно-синяя складчатая юбка с рисунком в виде якорей задралась до самых бедер. Видимо, ее схватили, когда она пыталась отползти – одна рука была вытянута в сторону кухни, другая сжимала ковер. Тана отшатнулась, но тут же собралась с силами и шагнула в комнату.

Тела Отты, Илэйны и Джона лежали рядом. Они недавно вернулись из летнего лагеря чирлидеров и в начале вечеринки крутили сальто на заднем дворе. В теплом предзакатном воздухе пищали комары. Теперь их одежда и волосы были все в запекшейся крови, похожей на ржавчину, а лица покрыты кровавыми брызгами – как веснушками. Глаза распахнуты, зрачки помутнели.

Лэнса она обнаружила на диване, между девушкой и парнем, он обнимал их за плечи. У всех троих была прокушена шея. Рядом стояли пустые бутылки из-под пива, как будто вечеринка продолжалась. Как будто их бледно-синие губы могли в любой момент произнести ее имя.

Тану замутило, комната завертелась. Она опустилась на пропитанный кровью ковер, чувствуя, как в висках стучит все сильнее. На экране телевизора кто-то отмывал кухонный стол оранжевой жидкостью, улыбающийся ребенок слизывал варенье с куска хлеба.

Одно окно было открыто, заметила Тана, занавеска колыхалась на ветру. Вероятно, в маленьком домике стало слишком жарко, все взмокли, захотелось прохладного воздуха. А когда окно уже открыто, так легко забыть его закрыть. В конце концов, есть же чеснок, и оконные рамы вымыты святой водой. Такое могло случиться в Европе, например в Бельгии, где улицы кишели вампирами и магазины закрывались после наступления темноты. Но только не здесь. Не в этом городке, где уже пять лет не было ни одного нападения.

Но все-таки это случилось. Кто-то оставил окно открытым, и вампир пробрался внутрь.

Нужно найти телефон и позвонить – хоть кому-нибудь. Не отцу, он тут точно ничем не поможет. Может быть, в полицию. Или охотникам на вампиров, вроде Хемлока из телевизора – огромного бывшего рестлера с бритой головой и в коже с ног до головы. Он должен знать, что делать. Ее младшая сестра наклеила постер с Хемлоком на дверцу своего шкафчика в школе, рядом с фотографиями золотоволосого Люсьена – самого популярного вампира из Холодного города. Перл была бы в восторге, если бы Тана вызвала Хемлока – она бы наконец получила его автограф.

Тана фыркнула от смеха и тут же спохватилась. Она зажала рот рукой, чтобы заглушить звук. Нехорошо смеяться рядом с мертвыми; это все равно что смеяться на похоронах.

Немигающие глаза друзей смотрели на Тану.

По телевизору шел прогноз погоды: дожди на всю ближайшую неделю. Индекс НАСДАК упал.

Тана снова вспомнила, что Полины не было на вечеринке, и так обрадовалась, что не смогла заставить себя стыдиться этого. Все остальные мертвы, но Полина жива!

Вдалеке, в комнате, где лежали куртки, зазвонил чей-то телефон. Рингтон «Tainted Love» через некоторое время смолк. Но тут же зазвонили еще два телефона, намного ближе, звонки перекрывали друг друга.

Новости закончились, начался сериал про трех парней, которые живут в одной квартире с веселым черепом. Каждый раз, когда череп открывал рот, за кадром раздавался смех. Тана не могла понять, на самом деле она видит происходящее на экране, или ей все это мерещится. Время шло.

Тана стала себя уговаривать: нужно встать, пойти в гостевую спальню, где на кровати свалены куртки, найти свою сумочку, ботинки и ключи от машины. Мобильный телефон тоже там. Он понадобится, если она собирается кому-то звонить.

И сделать это надо прямо сейчас. Хватит сидеть.

Неожиданно Тана подумала, что телефоны есть и ближе. В кармане одного из трупов или между холодной мертвой кожей и кружевом бюстгальтера. Но сама идея обыскивать трупы казалась невыносимой.

«Ну, вставай», – велела она себе.

Она начала пробираться к выходу, стараясь не обращать внимания на чавкающий под ногами ковер и не думать об усиливающемся запахе разложения. Она вспомнила, как в прошлом году в колледже им рассказывали о знаменитом погроме в Корпус-Кристи. Техас решил избавиться от своего Холодного города и ввел туда танки. Днем. Солдаты убили всех людей, которые могли быть заражены, даже дочь мэра. Многих спящих вампиров тоже истребили: вытащили из укрытий и обезглавили или выставили на солнце. Когда стемнело, уцелевшие вампиры перебили охрану и сбежали, оставив за собой десятки обескровленных и зараженных людей. Вампиры из Корпус-Кристи до сих пор были любимой дичью для охотников, которых показывали по телевизору.

Тана и ее одноклассники занимались проектами, посвященными Корпус-Кристи. Она сделала диораму из обувной коробки: внутрь вставила вырезанную из газеты статью о трех вампирах, бежавших из Корпус-Кристи. Они вломились в чей-то дом, убили всех, кто был внутри, и до темноты спали среди трупов. На эту диораму у Таны ушло много красной краски. Теперь, вспоминая тот урок, она вдруг подумала, а что, если где-то в доме прячется вампир? Тот, который убил всех, но как-то упустил ее. Который слишком увлекся кровью и резней, чтобы заглядывать во все кладовки или ванные, и не догадался отодвинуть шторку в ду́ше. А теперь он убьет ее. Если услышит, что в доме кто-то ходит.

Сердце бешено забилось у нее в груди. «Глупая, – говорило сердце, словно стуча в ребра кулаком. – Глупая, глупая, глупая».

Ей хотелось выскочить наружу, перебежать лужайку перед домом и стучать в дверь к соседям, пока они не впустят ее. Но если там никого не окажется дома, то без ботинок, телефона и ключей у нее будут проблемы. Ферма Лэнса далеко от города, а сразу за ней начинается заповедник. Здесь почти никто не живет. И Тана знала, что стоит выйти из дома, и никакая сила не заставит ее вернуться обратно.

Она разрывалась между желанием убежать – или свернуться калачиком, зажмуриться, закрыть голову руками и думать, что если она не видит чудовищ, то и они ее не увидят. Но это ее не спасет. Нужно думать дальше.

Солнце, проникая сквозь кроны деревьев, заливало гостиную. Да, оно уже не в зените, но все равно это солнце. Тана ухватилась за эту мысль. Даже если в подвале сидит целый выводок вампиров, они не поднимутся наверх до темноты. Ей нужно следовать первому плану: пойти в гостевую спальню, найти свою обувь, телефон и ключи от машины. А потом, снаружи, можно бояться сколько угодно. Далеко отсюда, в машине с поднятыми окнами и запертыми дверями, можно будет и закричать, и упасть в обморок.

Она осторожно сняла блестящие металлические браслеты, чтобы они не выдали ее звоном. На этот раз, идя через комнату, она старалась не наступить на скрипучую половицу, не выдать себя слишком громким дыханием. Ей казалось, что в темноте распахнуты клыкастые пасти, холодные руки тянутся сквозь линолеум, когти вот-вот вонзятся в нее и утащат вниз, в темноту. Почти вечность ушла на то, чтобы добраться до двери гостевой комнаты и повернуть ручку.

Тут Тана все-таки не смогла удержаться и вскрикнула.

На кровати лежал Эйдан. Его запястья и щиколотки были привязаны к столбикам кровати эластичными шнурами, рот заклеен серебристым скотчем, но он был жив. Несколько секунд Тана просто смотрела на него.

Чтобы закрыть доступ солнцу, кто-то заклеил окна пластиковыми пакетами для мусора. А рядом с кроватью, среди сброшенных на пол курток, сидел еще один парень, в наручниках и с кляпом во рту. Он откинул с лица черные, словно чернила, волосы и посмотрел на Тану. Глаза у него были яркие и алые, как рубины.

Глава 2

Мы стараемся изо всех сил, чтобы не выздороветь, ведь полное выздоровление есть смерть.

Сэр Томас Браун

Когда Тане было шесть лет, вампиров считали персонажами книг или злодеями из мультфильмов, в черных плащах с красной подкладкой. Дети наряжались вампирами на Хэллоуин, надевали слишком большие пластмассовые клыки и мазали лица вишневым сиропом, чтобы было похоже на струйки крови.

Все изменилось с появлением Каспара Моралеса. За последнее столетие появилось слишком много книг и фильмов, романтизирующих вампиров. Ясно было, что рано или поздно вампиры сами начнут романтизировать себя. Сумасшедший Каспар решил, что, в отличие от вампиров предшествующих поколений, он убивать не станет. Он будет соблазнять, выпивать немного крови и продолжать свой путь из города в город. К тому времени, когда старые вампиры поймали его и растерзали, он успел заразить сотни человек. А те, не имея ни малейшего понятия о том, как остановить эпидемию, заразили тысячи.

Первая вспышка эпидемии произошла на родине Каспара – в Массачусетсе, в небольшом городке Спрингфилд. Тане тогда исполнилось семь. От Спрингфилда всего пятьдесят миль до ее города, так что в местных новостях о том, что там произошло, рассказали раньше, чем в центральных. Сначала все решили, что это журналистская утка. Но потом была еще одна вспышка в Чикаго, а потом в Сан-Франциско и в Лас-Вегасе. Девушка, которая пыталась укусить своего партнера по покеру, вспыхнула как факел, когда полицейские вывели ее из казино, чтобы посадить в свою машину. Одного бизнесмена нашли в его пентхаусе в окружении изгрызенных трупов. Маленькая девочка бродила туманной ночью по Рыбацкой верфи[2]; она тянула ручонки к каждому взрослому, который обещал ей найти родителей, а потом впивалась в горло. Одна стриптизерша решила устроить кровавое шоу и потребовала, чтобы зрители сначала подписали отказ от претензий, потому что после представления они уйдут голодными, ведь это представление, а не банкет.

Районы, где происходило нечто подобное, армия окружила баррикадами. Так возник первый Холодный город.

«Вампиры – это чисто американская проблема», – заявило Би-би-си.

Но следующая вспышка случилась в Гонконге, потом в Йокогаме, Марселе, Бресте, Ливерпуле. В Европе эпидемия распространилась, как лесной пожар.

Тане было десять лет. Она смотрела, как ее мать, сидя за туалетным столиком, собирается на вечеринку. Богатый меценат собирался пожертвовать для ее галереи кое-что из своей коллекции. Мама надела юбку-карандаш и шелковую изумрудно-зеленую блузку без рукавов; тщательно уложила короткие черные волосы. А теперь надевала жемчужные серьги.

– Ты не боишься вампиров? – спросила Тана, прижимаясь к матери. Колготки слегка царапали щеку, пахло духами. Мама рассмеялась, но вернулась с вечеринки уже больной.

Это называли Холод. На первый взгляд ничего страшного – как будто ты просто замерз и простудился. Но это была не простуда. Температура падала, чувства обострялись, жажда крови занимала все мысли. Если инфицированный выпивал человеческой крови, вирус начинал мутировать. Человек умирал, а потом оживал снова. Но становился холоднее, чем раньше. Гораздо холоднее.

Если верить Центру контроля за заболеваниями, лечение существовало только одно: не давать больному доступа к человеческой крови, пока инфекция не покинет организм. На это требовалось восемьдесят восемь дней. Ни в одной больнице не могли обеспечить условия для такого карантина. Поначалу зараженных Холодом накачивали снотворным, но одна женщина неожиданно вышла из искусственной комы и набросилась на врача. Некоторые подавляли жажду алкоголем или наркотиками, другим ничего не помогало. Если полицейские узнавали об очередном заболевшем, его тут же изолировали и отправляли в Холодный город. Мать Таны была в ужасе. Спустя два дня, когда ее уже постоянно трясло и голод стал нестерпимым, она согласилась, чтобы ее заперли в единственной части дома, откуда она не могла бы вырваться.

Тана помнила крики, которые через неделю начали раздаваться из подвала. Это продолжалось весь день, пока отец был на работе, и вечером тоже. Отец включал телевизор погромче и напивался, чтобы заснуть беспробудным сном. Когда Тана возвращалась из школы, мать кричала и звала ее, умоляла выпустить. Обещала, что будет вести себя хорошо, уверяла, что ей уже лучше, что она выздоровела.

– Тана, пожалуйста! Моя дорогая девочка, ты же знаешь, я не сделаю тебе ничего плохого. Я люблю тебя больше всего на свете. Папа не понимает, что мне уже лучше. Он мне не верит, и я его боюсь! Тана, он хочет, чтобы я осталась тут навсегда. Он никогда меня не выпустит. Он всегда хотел контролировать меня, боялся, что я слишком независимая. Пожалуйста, Тана, прошу тебя! Тут так темно! По мне кто-то ползает, а ты же знаешь, как я боюсь пауков. Милая, родная, помоги мне. Я знаю, тебе страшно, но если ты меня выпустишь, мы всегда будем вместе: ты, я и Перл. Будем гулять в парке, есть мороженое и кормить белочек. Будем копать червей в саду. Все будет хорошо. Ты ведь принесешь ключ, правда? Принеси ключ. Пожалуйста, принеси ключ. Пожалуйста, Тана, прошу тебя. Принеси ключ. Принеси ключ!

Тана сидела у двери в подвал, заткнув пальцами уши. По лицу текли слезы, она плакала и не могла остановиться. Малышка Перл нетвердыми шагами подходила к ней и тоже плакала. Они плакали, когда ели хлопья, когда смотрели мультики и когда засыпали, обнявшись, в кроватке Таны.

– Пусть она замолчит, – говорила Перл, но Тана ничего не могла сделать.

Ночью отец надевал тяжелые рабочие ботинки и кольчужные перчатки, которыми повара пользуются, когда открывают устрицы, и относил матери еду. Тогда Перл и Тана плакали сильнее всего. Они боялись, что он тоже заболеет. Отец объяснил, что заразиться можно только от вампира, а мама все еще человек. Он говорил, что ее жажда крови почти не отличается от желания грызть мел, которое иногда испытывают беременные женщины. Он говорил, что все будет в порядке, если мама не получит то, чего она хочет, и если Тана и Перл будут вести себя как обычно и никому ничего не расскажут. Ни учителям, ни друзьям, ни даже дедушке с бабушкой. Потому что никто не поймет.

Он говорил спокойно и разумно. Но потом уходил в другую комнату и выпивал полбутылки виски. А крики все не смолкали.

Прошло тридцать четыре дня, прежде чем Тана не выдержала и пообещала матери, что поможет ей выбраться. И тридцать семь, прежде чем сумела вытащить ключи из заднего кармана рабочих штанов отца. Когда он ушел на работу, Тана открыла замки. Один за другим.

В подвале стоял сырой запах земли и плесени. Она начала спускаться по скрипучей деревянной лестнице. Мать перестала кричать сразу, как только открылась дверь. Было так тихо, что шаги Таны казались оглушительно громкими. Она замерла на последней ступеньке.

И тут что-то сбило ее с ног.

Тана хорошо помнила, как зубы обожгли кожу. Челюсти матери еще не полностью превратились в вампирские, но клыки все равно пронзили плоть как два шипа, как жвала огромного паука. Потом губы мягко коснулись раны, опять стало больно, и Тане показалось, будто жизнь стремительно покидает ее.

Тана отбивалась, кричала и плакала, пиналась и царапалась. Это только заставило мать вцепиться крепче, разрывая плоть на внутренней стороне предплечья. Кровь брызнула, как струя из водяного пистолета.

Это случилось семь лет назад. Врачи сказали отцу, что воспоминания со временем станут не такими яркими, а огромный уродливый шрам на руке побледнеет, но и то и другое оказалось неправдой.

Глава 3

Смерть – это увядание цветка, который мог бы принести плод.

Генри Уорд Бичер

Глаза Эйдана были широко раскрыты и полны страха. Он пытался разорвать шнуры и что-то сказать сквозь скотч. Тана не могла разобрать слов, но, очевидно, он умолял развязать его, не оставлять тут. Она была готова поспорить – сейчас он раскаивался в том, что забыл о ее дне рождения. И в том, что написал ей в Твиттере о том, что бросает ее. И уж точно раскаивался в том, что наговорил этой ночью. Тана едва не засмеялась снова, но справилась с подступающей истерикой.

Подцепив скотч ногтями, Тана принялась осторожно его отклеивать. Эйдан скривился, быстро заморгал светло-карими глазами. Звон цепей на другом конце комнаты заставил ее остановиться и поднять глаза.

Это был вампир. Он пытался вырваться из ошейника, мотал головой и пристально смотрел на нее, как будто хотел сказать что-то важное. Когда-то он был симпатичным и даже сейчас сохранил некоторую привлекательность. Полные губы, острые скулы и округлый подбородок. Грязные черные волосы спутались в колтуны. Перехватив взгляд Таны, он пнул кровать, так что та издала низкий гул, и снова потряс головой.

Ну да, конечно, она бросит Эйдана тут только потому, что симпатичный вампир не хочет остаться без обеда.

– Перестань, – сказала Тана, от страха громче, чем собиралась. Нужно перелезть через кровать, добраться до окна, убрать мешки… Тогда он сгорит: почернеет, рассыплется искрами, как умирающая звезда. Она никогда не видела этого вблизи, только на Ютубе. При мысли о том, что придется убить кого-то связанного, с кляпом во рту, и смотреть, как он будет умирать, ей стало нехорошо. Она не была уверена, что сможет это сделать.

«Глупая. Глупая. Глупая», – твердило ее сердце.

Тана снова повернулась к Эйдану, но теперь руки у нее дрожали.

– Тихо, ладно?

Когда он кивнул, она быстрым движением сорвала скотч.

– Ой, – сказал Эйдан. И рванулся к ней.

В этот момент Тана тянулась к шнуру, которым было привязано его запястье. Он застал ее врасплох, она отшатнулась, потеряла равновесие и, вскрикнув, упала на кучу курток. Тупые клыки скользнули по ее руке рядом со шрамом.

Эйдан пытался ее укусить. Эйдан заразился.

А она шумела так, что все вампиры в доме наверняка проснулись.

– Скотина, – сказала она, защищаясь гневом от нарастающей паники. Заставив себя подняться на ноги, она изо всех сил толкнула Эйдана в плечо. Тот зашипел от боли, а потом улыбнулся кривой застенчивой улыбкой, которой пользовался всегда, когда его ловили на том, чего не стоило делать.

– Прости. Я… я не хотел, я просто… Я просто лежал тут все это время и думал о крови…

Тана вздрогнула. На его гладкой шее не было видно никаких отметин, но его могли укусить куда угодно.

Пожалуйста, Тана, прошу тебя.

Она никогда не рассказывала Эйдану о своей матери, но он знал. Все в школе знали. И он видел шрам – бесформенный блестящий рубец с лиловыми краями. Она рассказывала ему, какие ощущения испытывала иногда – как будто осколок льда застыл в кости под шрамом.

– Если бы ты дала мне выпить немножко… – начал Эйдан.

– То ты бы умер, идиот! И стал бы вампиром.

Тане захотелось ударить его еще раз, но она заставила себя сесть на корточки и стала рыться в куче одежды, пока не нашла сумку с ключами.

– Когда мы выберемся отсюда, ты будешь просить прощения, как никогда в жизни не просил.

Вампир опять пнул кровать, его цепи зазвенели. Тана подняла взгляд. Он посмотрел на нее, на дверь, снова на нее. И широко раскрыл мрачные нетерпеливые глаза.

Теперь она поняла. Что-то приближалось. Кто-то слышал, как она упала. Тана прошла по разбросанной одежде к комоду и придвинула его к двери. По спине струился холодный пот, и Тана задумалась, сколько она еще выдержит, прежде чем сдастся, прежде чем желание спрятаться и свернуться калачиком полностью не завладеет ею.

Она снова посмотрела на парня с красными глазами. Интересно, не был ли он несколько часов назад среди тех ребят, которые пили пиво, смеялись и танцевали в гостиной? Она его не узнавала, но это ничего не значило. Там были и те, кого она не знала и вряд ли вспомнила бы потом – из Конвея или Мередита. Может быть, еще вчера он был человеком. А может быть, он уже лет сто как перестал им быть. Неважно, все равно сейчас он чудовище.

Тана взяла с комода кубок, который отец Лэнса когда-то получил за победу в хоккейном матче. Взвесив его в руке, она направилась к углу, где сидел прикованный вампир. Сердце у нее колотилось, как ставни в ураган.

– Я собираюсь вытащить кляп. И если ты попытаешься укусить меня или схватить, или еще что-то, я врежу тебе этой штукой. Так сильно, как только смогу, и столько раз, сколько будет нужно. Ясно?

Он кивнул, глядя на нее красными глазами.

Тана коснулась его шеи в поисках узла, державшего кляп. Кожа была белая, как воск, и прохладная на ощупь. Она никогда еще не была так близко от вампира и не представляла, на что это похоже – находиться рядом с существом, которое не дышит и может застыть, как статуя. Его грудная клетка не двигалась. Руки Таны задрожали.

Ей показалось, что она слышит в глубине дома скрип, будто где-то открылась дверь. Тана стала быстрее развязывать узлы, хотя делать это приходилось одной рукой. Она очень пожалела, что не захватила с кухни нож. Он бы пригодился гораздо больше, чем позолоченный оловянный кубок.

– Слушай, мне жаль, что так вышло, – донесся голос Эйдана с кровати. – Я плохо соображаю, правда. Но это не повторится! И я бы никогда не причинил тебе вреда…

– Ты не очень похож на человека, способного справиться с искушением, – сказала Тана.

Он усмехнулся, потом закашлялся:

– Ну да, я скорее кинусь ему навстречу с распростертыми объятиями, верно? Но я говорю правду, поверь мне. Я сам испугался. Я больше не буду делать ничего такого.

Заразившиеся, стоит им освободиться, нападают на своих близких. Этих историй столько, что даже в новостях о них уже рассказывают в самую последнюю очередь. Но ученые продолжают утверждать, что не все вампиры – чудовища. «Теоретически, – пишут они, – когда их голод утолен, они остаются теми же людьми, какими были раньше. С теми же воспоминаниями и нравственными принципами».

Теоретически.

Наконец узел поддался. Тана отпрыгнула назад, но парень только выплюнул кляп.

– Уходите через окно, – сказал он с небольшим акцентом, который Тана не могла узнать; Ясно было одно – это не местный парень, которого заразили ночью. – Идите. Они двигаются быстро, как тени. Если они войдут сюда, вы не успеете убежать.

– Но ты…

– Накрой меня толстым одеялом или двумя, это защитит от солнца.

Он выглядел едва старше Эйдана, но спокойный и уверенный голос свидетельствовал о большом опыте. Тане стало легче. Хоть кто-то знает, что делать. Пусть этот кто-то и не она. Пусть этот кто-то и не человек.

Теперь, вновь оказавшись вне его досягаемости, Тана осторожно поставила кубок обратно на комод, туда, где его найдут родители Лэнса и… Тана остановилась, заставив себя сосредоточиться на здесь и сейчас.

– Почему ты в цепях? – спросила она.

– Связался с плохой компанией, – ответил он без всякого выражения, и она не поняла, шутка это или нет. Ей стало не по себе при мысли, что у вампира может быть чувство юмора.

– Постой, – произнес Эйдан с кровати. – Ты не знаешь, что он может сделать.

– Зато мы знаем, что сделал бы ты, правда? – доброжелательно заметил вампир.

Солнце уже опускалось к деревьям на горизонте. У Таны оставалось не так много времени на размышления. Нужно было рискнуть.

На кровати под Эйданом лежало одеяло, она принялась его вытаскивать.

– Я пойду к машине, – сказала Тана обоим. – Потом подъеду к окну, и вы оба заберетесь в багажник. У меня есть монтировка. Надеюсь, я смогу разбить ею цепи.

Вампир ошарашенно посмотрел на нее. Затем взглянул на дверь, и на его лице появилось хитрое выражение:

– Если ты меня освободишь, я смогу удержать их.

Тана покачала головой. Вампиры сильнее людей, но не настолько, чтобы справиться с железом.

– Ты останешься в цепях. Но отсюда я тебя заберу.

– Ты уверена? – спросил Эйдан, – Габриэль все-таки вампир.

– Он предупредил меня о тебе и о них. Хотя не должен был. Я не собираюсь платить за это… – ответила Тана. Потом умолкла и нахмурилась: – Габриэль?

– Это его имя, – вздохнул Эйдан. – Габриэль. Другие вампиры так его называли, когда привязывали меня к кровати.

– А! – последним рывком она вытащила одеяло и бросила его Габриэлю.

Сердце бешено билось у нее в груди, но теперь к страху примешивался азарт. Она всех спасет.

Внезапно за дверью послышался шорох, ручка начала поворачиваться. Тана вскрикнула, запрыгнула на кровать и, перескочив через Эйдана, бросилась к окну. Мешок для мусора легко оторвался, впустив в комнату золотой свет вечернего солнца.

Габриэль зашипел от боли и плотнее завернулся в одеяло, стараясь спрятаться за комод.

– Солнце еще высоко, – закричала она срывающимся голосом. – Не входите!

Движение за дверью прекратилось.

– Ты не можешь оставить меня здесь! – сказал Эйдан, когда Тана налегла на раму, за долгие годы разбухшую от дождей. Мышцы горели огнем, она еще раз дернула раму, пытаясь поднять ее вверх. С громким скрипом та немного приоткрылась. Хоть бы этого хватило.

Прохладный ветерок пах жимолостью и свежескошенной травой.

Посмотрев на кучу из одеяла и курток за комодом, где прятался Габриэль, Тана сделала глубокий вдох.

– Я не оставлю тебя, – сказала она Эйдану, – обещаю.

Сегодня больше никого не убьют. Только не тех, кого она может спасти. Уж конечно не человека, которого она когда-то любила (или думала, что любит), даже если он оказался ничтожеством. И не мертвого парня, который дает хорошие советы. И, как она надеялась, не ее.

Наклонившись вперед, она высунулась в окно, не обращая внимания на старую краску и занозы от посеревшего со временем дерева. Тана бросила сумочку вниз, а затем ей пришлось немного поерзать, чтобы пролезли грудь и бедра, ухватиться за обшивку стены и подтянуться вперед. Падение в кусты вниз головой было коротким, но болезненным. Несколько секунд солнце казалось слишком ярким, а трава слишком зеленой. Тана, чувствуя себя ослепленной, перекатилась на спину.

Она была в безопасности. По небу плыли мягкие, похожие на сахарную вату облака, превращаясь в горы, в крепости, в распахнутые рты, полные острых зубов, в руки, тянущиеся с неба, в языки пламени…

Порыв ветра заставил ветви деревьев вздрогнуть и сбросить вниз несколько ярко-зеленых листьев. В траве рядом с плечом Таны зажужжала муха, заставив ее подумать о телах внутри дома, о том, как другие мухи садятся на них, о белых полупрозрачных личинках, которые вылупятся из яиц и начнут проделывать ходы в плоти, бесконечно размножаясь, пока не покроют комнату шевелящимся ковром. А потом не останется никаких звуков, кроме жужжания прозрачных крыльев.

Тана задрожала, как деревья, стоявшие вокруг. Руки и ноги затряслись, накатила такая волна тошноты, что она едва успела подняться на колени, прежде чем ее вырвало в траву.

«Ты обещала, что можно будет перевести дух», – напомнила ей какая-то часть сознания.

«Не сейчас, не сейчас», – сказала она себе, хотя сам факт попытки заключить сделку с собственным мозгом свидетельствовал, что дела не слишком хороши.

Встав на ноги, Тана попыталась вспомнить, где остался ее автомобиль. Она спустилась по газону к ряду оставленных вчера машин и пошла вдоль него, прикасаясь к капотам. Каждый раз, когда она замечала оставленные внутри вещи: свитера, книги, бусы на зеркалах заднего вида – мелочи, за которыми хозяева никогда не вернутся, – опять поднималась волна тошноты. Наконец она добралась до своего «Форда Краун Виктория», открыла скрипучую дверцу и скользнула на переднее сиденье, вдыхая знакомый запах бензина и масла. Она купила машину за тысячу долларов на свой семнадцатый день рождения и закрасила царапины желто-зеленой краской, так что она стала похожа на побывавшую в руках вандалов полицейскую машину. Отец помог перебрать мотор – в один из тех коротких периодов, когда он в очередной раз вышел из горестного забытья и вспомнил, что у него есть дочери.

Машина была большой, тяжелой и расходовала бензин с неутолимой жаждой. Захлопнув дверь, Тана впервые с тех пор, как вышла из ванной, – а возможно, даже с тех пор, как приехала на вечеринку, – почувствовала, что контролирует ситуацию. И задалась вопросом, как долго это продлится.

Глава 4

Почему боятся смерти? Это самое прекрасное приключение в жизни.

Чарльз Фроман

У Таны был секрет, о котором она никому не рассказывала – сон, повторяющийся снова и снова. Иногда она могла не вспоминать о нем несколько месяцев, а иногда он целую неделю снился ей каждую ночь. В этом сне они с матерью были вампирами – одетыми в просторные белые платья с рюшами на вороте и подоле.

Они бегут сквозь ночь, словно в страшной сказке, где говорится о крови, зимних лесах и о девушках с черными, как вороново крыло, волосами, алыми, как розы, губами и острыми белыми, как молоко, зубами.

Каждый раз они заражаются по-разному, но обычно первой заболевает Тана. Эта часть всегда обходится без деталей: она никогда не помнит, ни как это вышло, ни кто на нее напал. Каждый сон начинается с того, что отец тащит ее в подвал, говоря, что не выпустит никогда, никогда, никогда. Тана может плакать, умолять, сходить с ума от горя, заливаться слезами, но его сердце остается каменным. Наконец он устает от ее рыданий и толкает с лестницы.

Она бьется головой о деревянные ступеньки, хватается за перила, чтобы удержаться. Ногти скользят по перилам, но зацепиться она не может. И падает на пол, не в силах дышать.

А потом она садится на холодный пол. Пауки ползут по рукам, где-то в темноте шуршат жуки. Из темноты с писком прибегают мыши и утаскивают в свои гнезда пряди ее волос. Наверху плачет сестра, а мать требует, чтобы отец выпустил Тану. Но каждый раз, когда она называет его жестоким, он вешает на дверь еще один замок, пока их не становится тридцать: тридцать медных замков и тридцать медных ключей. Каждый день он вынужден открывать их все, чтобы оставить на верхней ступеньке миски с водой и кашей, а потом снова запирать дверь на все замки.

Наконец Тана заучивает все звуки открывающихся замков и однажды неслышно поднимается по лестнице с первым поворотом ключей. Отец осторожен, но недостаточно. Когда дверь открывается, Тана прыгает на него. Они катятся вниз по лестнице. Когда она приходит в себя, она уже вампир, а отец лежит рядом без сознания.

Потом мать спускается в подвал и обнимает мягкими теплыми руками. Она говорит, что все будет хорошо и они скоро уедут, но Тане нужно сначала ее укусить. Мать настаивает, говорит, что не сможет так жить – волнуясь, как там ее дочь одна в этом мире, говорит, что хочет всегда быть с ней. Иногда она даже умоляет.

Пожалуйста, Тана, прошу тебя.

Тана всегда кусает ее. Когда она была маленькой, ей снилось, что кровь на вкус как клубничная газировка: если пить слишком быстро, от холода начинает болеть голова. Став старше, она как-то лизнула порез на пальце, и этот вкус – меди и слез – остается в ее снах навсегда. Потом мама кусает лежащего без сознания отца – ей ведь нужна человеческая кровь, чтобы стать вампиром, и это не страшно, потому что от тех, кто еще не до конца превратился, заразиться нельзя. После этого они укладывают его в кровать: наверное, ему нужно отдохнуть. Он спокойно спит, пока Тана с матерью объясняют Перл, что они вернутся, когда она станет старше. А потом надевают длинные платья и бегут в ночь, чтобы вместе охотиться на ночных улицах.

Они становятся хорошими вампирами, как те ученые, которые заражали себя, чтобы изучить болезнь, как те вампиры, которые сами охотились на вампиров, как та женщина из Греции, которая продолжала жить со своим мужем – она ночью готовила еду, чтобы он днем поел, пока она спит в свежей могиле в подвале. Тана и ее мама становятся такими, и они никогда никого не будут убивать, даже случайно.

Во сне все удобно, все совершенно и продолжается вечность.

Во сне мама любит ее больше, чем кого-нибудь или что-нибудь. Больше собственной смерти.

«Я не хочу быть вампиром», – снова и снова говорила себе Тана. Но во сне это было не так.

Глава 5

Тот, кого любят боги, умирает молодым.

Менандр

Пересекая на машине газон перед домом Лэнса, Тана переехала свернутый шланг и клумбу с нарциссами, которые посадила его мама. Дала задний ход и подъехала вплотную к стене. Коснувшись ее бампером, она залезла на багажник и начала протискиваться обратно в окно, на этот раз с монтировкой в руках.

Ей пришлось изрядно попрыгать и покрутиться. Когда она – далеко не с первой попытки – оказалась с исцарапанными икрами и руками внутри, то поняла, что в комнате темнее, чем было. Тени становились длиннее; день неотвратимо превращался в вечер. Уже, наверное, больше шести. А то и семи. В воздухе стоял тяжелый запах смерти.

– Тана, – произнес Эйдан, увидев ее. – Тана, они зайдут сюда, как только стемнеет. Они так сказали. – Он был бледен и тяжело дышал; ему явно стало хуже, чем когда Тана уходила. – Мы умрем, Тана.

– Condamne2 a1 mort[3], – раздался скрипучий голос из-за двери. Она слышала, как твари перешептываются в коридоре, как они, изнывая от голода, ждут, когда солнце сядет.

Ее руки задрожали.

Она повернулась к Габриэлю, который сидел в углу, как нахохлившаяся ворона, и смотрел на нее жуткими красными глазами:

– Что это значит?

– Здесь так много солнечного света, – крикнул он из своей кучи курток и одеял тем, кто был за дверью. – Входите! Я так хочу посмотреть, как ваша кожа покроется волдырями. Я так хочу…

– Замолчи, – оборвала она его в панике. Она не знала, что делать, если вампиры войдут. Наверное, бежать. Бросить их.

Эйдан снова попытался освободиться.

– Они говорят с ним на разных языках. Чаще всего по-французски. Я слышал что-то про Клыка Айстры. Мне кажется, у него проблемы.

– Это правда? – спросила Тана.

– Ну, не совсем, – ответил Габриэль.

Тана вздрогнула и с тоской взглянула на окно и свою машину за ним. Клык Айстры? Она как-то смотрела передачу под названием «Поднимая завесу: тайны вампиров до того, как они захватили мир». На экране двое в твидовых пиджаках рассказывали о своем исследовании. Они пытались понять, как вампиры умудрялись прятаться столько лет. Судя по всему, раньше несколько древних вампиров правили огромными территориями, как грозные владыки, а другие вампиры были их слугами. Они питались только теми, кого не станут искать, и всегда убивали своих жертв. Но если происходила ошибка, и жертва успевала прожить достаточно долго и выпить человеческой крови, то Клык должен был найти недавно обращенного вампира и уничтожить всех, кого он успел укусить за свою недолгую, полную голода жизнь. Для старых вампиров стать Клыком было и наказанием, и честью.

Мужчины в твиде посмеивались над тем, как нелегко приходилось всем этим Клыкам, когда Каспар Моралес начал свое мировое турне, и как они забегали, пытаясь остановить эпидемию.

Клык Айстры, судя по всему, сошел с ума из-за этого. В той программе показывали размытое видео встречи под кладбищем Пер-Лашез в Париже. Пока элегантно одетые вампиры обсуждали дела, Клык сидел в клетке и смеялся, по его лицу и телу стекала кровь. Увидев оператора, он засмеялся еще громче. Каким-то образом Клыку удалось подтащить его к клетке, и, страшно взвыв, он вцепился несчастному в горло. Тана видела лица других вампиров: это напугало даже их.

– За тобой охотится Клык Айстры? – спросила Тана. Было жутко даже думать о вырвавшемся из клетки Клыке. – И ты говоришь, что это не проблема?

Габриэль молчал.

Может, лучше оставить его тут? Развязать Эйдана и убираться прочь, даже если это означает, что она бросит скованного вампира в одиночку разбираться с теми – неизвестно, сколько их там, – кто ждет за дверью. Даже если это нечестно.

Она набрала в грудь побольше воздуха:

– Последний раз спрашиваю. Тебе нужна помощь?

Выражение лица Габриэля стало очень странным, как будто она дала ему пощечину.

– Да, – наконец сказал он.

Наверное, дело было в том, что все остальные мертвы, и она тоже чувствует себя не совсем живой, но ей казалось, что вампир заслуживает спасения. Может быть, его следовало оставить тут, но она знала, что не сделает этого.

Она обошла Габриэля, пытаясь понять, как он скован. Одна из тяжелых цепей была обвита вокруг ножки кровати; толстые железные наручники на запястьях были прикованы к стальным манжетам на щиколотках. Проще всего освободить его, подняв кровать – он сам бы это сделал, не будь его руки в цепях, – но Тана не была уверена, что у нее хватит сил. И точно не сейчас, когда на кровати лежит Эйдан.

– Ты уверен, что сможешь удержаться и не укусишь меня? – спросила она.

Эйдан молчал достаточно долго.

– Не знаю.

Ну, хотя бы честно.

Тана схватила кляп Габриэля из кучи вещей на полу и забралась на кровать.

– Ты не так давно заразился. Попробуй, – сказала она. Наклонившись, она быстро заткнула Эйдану рот, закрепив кляп двойным узлом на затылке так, чтобы от него нельзя было быстро избавиться. Во всяком случае, она на это надеялась.

Он не двинулся, не попытался ей помешать. Закончив с кляпом, она отвязала шнуры, удерживавшие его ноги. Это получилось быстро, они держались только на крюках. Но при этом ей пришлось забраться на Эйдана, и тот, несмотря на то что был болен и в опасности, все-таки поднял бровь и ухмыльнулся.

Тана как раз собиралась что-то сказать по этому поводу, когда заметила на его левой лодыжке окруженные небольшими синяками следы клыков. Запекшаяся кровь тоже казалась синеватой. Тана резко втянула воздух, но промолчала и не стала прикасаться к местам укусов. Ей казалось, что она проникла в какую-то очень личную, интимную тайну.

Потом, поскольку других вариантов не предвиделось, она развязала Эйдану руки. Он сел, опершись на спинку кровати, и потер запястья. Спутанные каштановые волосы падали ему на лицо, как будто он только что проснулся.

«Теперь пусть они заберутся в машину, – сказала она себе. – Запри их в багажнике и уезжай. Разбираться со всем этим будем не здесь».

– Если попробуешь вытащить кляп, получишь монтировкой, – сказала Тана, подняв ее с пола и угрожающе (по крайней мере, она на это надеялась) зажав в руке.

Говорить он не мог, так что издал звук, который Тана решила принять за согласие.

– А теперь ты поможешь мне снять цепь Габриэля с ножки кровати.

Эйдан изо всех сил замотал головой.

– У нас нет времени спорить, – напомнила она.

Эйдан опустил плечи и тяжело вздохнул. Тана пристально посмотрела на него, и он нехотя взялся за изножье кровати. Тана опустилась на колени, так что когда Эйдан поднял кровать, она смогла вытянуть из-под нее тяжелую цепь. Девушка отпрыгнула, а Эйдан отпустил кровать. Та с грохотом опустилась на вздрогнувшие половицы.

Вампир сдвинулся с места, поднимая цепь. Звенья жутковато зазвенели, этот звук напомнил Тане фильмы ужасов про средневековые подземелья.

Он поднял все еще скованные руки.

Эйдан попытался что-то сказать сквозь кляп, и Тана сумела распознать сарказм.

– Вон там рулон мусорных мешков, которые были на окне, – сказала она, указав на кучу брошенных вампирами вещей. – Может быть, если мы обмотаем тебя, ты окажешься в безопасности, даже если одеяло соскользнет. Закрепим их скотчем. Если, конечно, ты не против того, чтобы выглядеть глупо.

Вампир улыбнулся, не открывая рта.

Тана передала мешки и скотч Эйдану. Усевшись на корточки, тот начал сооружать на Габриэле что-то вроде полиэтиленовых доспехов. Тана была права – вампир выглядел глупо даже без одеяла.

– Будьте осторожны, – сказал Габриэль, – ведь если со мной что-то случится…

– Мы будем осторожны, – ответила она. – Не беспокойся.

– Тана, послушай, вы должны быть очень осторожны со мной, – повторил он.

Он впервые назвал ее по имени. Произнесенное со странным акцентом, оно показалось ей чужим.

– Мы не дадим тебе сгореть, – сказала Тана, обшаривая карманы брошенных курток и сумочки в надежде, что хоть кто-то из ее друзей захватил с собой нож. – Хотя ты вампир и, наверное, заслуживаешь этого.

«Прости меня, – говорила она про себя каждому, роясь в их вещах. – Прости, Корни. Прости, Маркус. Прости, Рейчел. Прости, Джон. Простите, я жива, а вы умерли. Простите, что я заснула. Простите, что я вас не спасла. Простите, что теперь я беру ваши вещи. Простите меня. Простите меня. Простите».

Ножей не было. Она нашла только шнурок с символами разных религий мира, включая украшенный стразами глаз дьявола, и пузырек со святой водой, в котором плавал кусочек ветки с шипами.

В любом случае защита лишней не бывает, так что Тана взяла воду и шнурок, засунув их к себе в сумочку. Потом она взяла сотовый Рейчел Мельтцер, набрала 911 и бросила его на кровать.

За дверью заскрипел пол.

– Мышка-мышка, – раздался голос через замочную скважину, – разве ты не знаешь, что чем больше сопротивляешься, тем больше это нравится коту?

Эйдан всхлипнул сквозь кляп. Тана почувствовала, как ее накрывает волна страха, всепоглощающего животного ужаса. Там, с другой стороны, были существа, способные думать и говорить, и они хотят убить ее и съесть. Несколько секунд она не могла двинуться с места.

Затем, преодолев страх, Тана повернулась к окну, где первые лучи заката превращали деревья в золотые изваяния. Ночь приближалась.

– Пора идти, – сказала она Эйдану. Тот еще не закончил обматывать Габриэля пакетами так плотно, как ей хотелось бы. Тана подняла монтировку и ударила ею по стеклу, разбив и раму. Осколки осыпались на пол мерцающей кучей.

– Уходим! – закричала она. – Сейчас! Эйдан, идем. Помоги Габриэлю.

Из телефона на кровати раздался далекий металлический голос оператора.

– В чем ваша проблема? Здравствуйте, это 911. В чем ваша проблема?

– Вампиры! – крикнула Тана, бросая в окно ботинки и монтировку.

Эйдан помог Габриэлю, завернутому как мумия, подняться на ноги, и они двинулись к окну. Тана не знала, достаточно ли мешков для защиты, но выбора уже не было. Ее трясло от желания отказаться от сложных планов спасения и просто выбраться на газон и броситься прочь.

– Эйдан, ты первый, – сказала Тана, прерывая бег своих мыслей и пытаясь подавить страх. – Кому-то придется поддержать Габриэля.

Эйдан кивнул, перекинул ноги через подоконник и оглянулся, как будто пытаясь что-то решить. Затем он спрыгнул, тяжело приземлившись на крышу «форда».

За спиной Таны раздался треск дерева, будто в дверь ударили чем-то тяжелым.

– Нет, – тихо проговорил она. – Нет, нет.

– Бросьте меня, – сказал Габриэль.

Что-то опять ударило в дверь, и комод рухнул на кровать. Заставляя себя не оглядываться, Тана подтолкнула завернутого в мешки вампира к окну.

– Заткнись, а то я так и сделаю, – сказала она. – Теперь сядь, перекинь ноги на другую сторону и прыгай.

Габриэль полез в окно, Тана придерживала вампира, а Эйдан снаружи ловил его за ноги. Она сделала глубокий вдох и, надеясь, что мешки, скотч и одеяло выдержат, отпустила.

Эйдан помог Габриэлю приземлиться на багажник.

Дверь комнаты раскололась надвое.

«Не останавливайся, – сказала себе Тана. – Не оглядывайся».

Но не смогла сдержаться.

На пороге стояли двое: мужчина и женщина. Лица у них были круглые и розовые, распухшие от выпитой крови. Рыжие пятна покрывали рты и острые зубы, одежда почернела и задубела от крови. Они не были похожи на стильных красивых вампиров, которых показывали по телевизору; они пришли из кошмарных снов и теперь направлялись к ней, пробираясь между брошенными куртками, отшатываясь от бледных пятен света.

Тана полезла в окно. Руки тряслись так, что она едва сумела ухватиться за подоконник. Она бросилась вперед. На ее щиколотке сомкнулись пальцы, потянули назад, в комнату. Она пнула того, кто ее держал. Зубы оцарапали ее ногу, но она вырвалась. Позади раздался высокий пронзительный крик боли. Тана вывалилась на газон, промахнувшись мимо машины. Она упала на землю, приземлившись на спину, удар вышиб весь воздух из легких. Перекатилась на бок, глядя на газон, на котором сверкали осколки стекла, словно кто-то расшвырял пригоршню алмазов.

– Господи! – закричал Эйдан, запустив пальцы в волосы. – Ты бы видела, как у него вспыхнула рука. Он чуть не поймал тебя.

Она, пошатываясь, встала на ноги. Свежая царапина на ноге горела огнем. Ее снова начало трясти.

– Думаю, он меня задел.

– Что? – Эйдан шагнул к ней, но Тана покачала головой.

– Не сейчас, – сказала она. Машина была рядом. Они почти спаслись. – Помоги мне с багажником!

Закутанный в одеяло Габриэль казался трупом, от которого собиралась избавиться пара убийц. Свернувшись, он лежал на боку, спиной к солнцу. Тана и Эйдан вместе подняли его и потянули с машины. Но, как они ни старались быть осторожными, Тана споткнулась и дернула не в ту сторону. Мешки разорвались, ткань распахнулась. Тана упала на траву, успев заметить бок и руку, чернеющие на солнце. Свет, казалось, пожирал плоть. Прежде чем она успела что-то предпринять, вампир перекатился на бок, прижимаясь открытым боком к земле и пряча его от солнца.

– Габриэль? – окликнула его Тана, поднимаясь на ноги и оборачивая вампира одеялами.

Тот попытался встать.

Шатаясь от усталости, они без особых церемоний втолкнули Габриэля в багажник. Эйдан захлопнул крышку с улыбочкой хорошего парня, который собирается сделать что-то плохое. Кляп, вытащенный изо рта, он держал в руке.

– Эйдан, – сказала она, отступая на шаг. В ее голосе слышались одновременно раздражение и страх. – Эйдан, у нас нет времени. Забирайся в багажник вместе с ним. Я не смогу вести машину, зная, что ты хочешь на меня напасть.

– Ты себя видела? – спросил он странным, мечтательным голосом. – Ты вся в крови.

Она опустила глаза и поняла, что он прав. Ее руки и ноги были покрыты царапинами, из которых сочилась кровь. На тыльной стороне ладони, которой она вытерла лицо, тоже было красное пятно. Видимо, порезалась об осколки.

– Нам надо ехать, Эйдан.

– Я не сяду в багажник с вампиром, – сказал он, глядя на нее голодными, с расширенными зрачками, глазами. – Видишь, я себя контролирую. У тебя идет кровь, но я все равно себя контролирую.

– Ладно, – сказала она, делая вид, что верит. – Садись.

Он пошел к пассажирскому сиденью, а Тана подняла монтировку и ботинки. Она знала, что надо сделать – ударить его по затылку и надеяться, что он потеряет сознание. Но она не могла. Только не рядом с домом, полным мертвецов, только не будучи уверенной, переживет ли он удар. И не сейчас, когда ее трясет так, будто она вот-вот развалится.

– Нет, с другой стороны, – сказала она Эйдану. – За руль.

Он повернулся к ней, непонимающе нахмурив брови.

– Я хочу, чтобы ты сосредоточился на чем-то помимо желания укусить меня. Я буду наблюдать за тобой. – Тана подняла монтировку. – И мы поедем туда, куда я скажу. Понял?

– Я же вел себя хорошо, – возразил он.

– Садись! – рявкнула она, и это почему-то сработало. Со вздохом он обошел машину спереди. Тана села на место пассажира и отдала ему ключи, угрожающе подняв монтировку. Та казалась надежной и оттягивала руку приятной тяжестью; от нее слегка пахло машинным маслом. Эйдан бросил взгляд, оценивая выражение лица Таны, и повернул ключ зажигания.

– Поехали, – тихо сказала она. – Ну, давай, давай.

«Форд» пересек газон и выехал на дорогу. В зеркале заднего вида дом казался совершенно обычным, за исключением разбитого окна и дрожащей на ветру, как одинокое привидение, занавески.

Глава 6

У смерти есть и хорошая сторона: это одно из немногих дел,

которые легко делать лежа.

Вуди Аллен

Эйдан был худшим бойфрендом на свете.

Они познакомились в художественной школе. Тана пошла в нее только потому, что Полина пообещала: это будет просто, там полно таких же лентяев. В целом Полина оказалась права. Бо2льшую часть времени их преподаватель рисовал арки, ведущие в темные комнаты, либо жутковатые натюрморты с гниющими фруктами, мухами и медовыми сотами. Он продавал свои работы в галереи трех окрестных городков и постоянно твердил, что ему не хватает денег, ведь учителям – особенно в эти нелегкие времена – платят сущие копейки.

В общем, пока все более или менее тихо трудились над своими проектами, учитель никого не беспокоил.

Полина решила вырезать из большой фотографии их класса лица парней, обклеить ими бюстгальтер из накрахмаленной ткани, поместить его в рамку и тайком выставить в зале со школьными наградами.

Тана почти ничего не делала, только лениво рисовала углем и болтала с Эйданом. Тогда он был просто симпатичным парнем с задней парты, длинные темные волосы падали ему на глаза, когда он говорил. Эйдан носил чистые футболки с изображениями разных групп и толстовки на молнии с капюшоном, ярко-красные кроссовки и черно-белый ремень. Он постоянно улыбался, смеялся над собственными шутками и все время рассказывал Тане о девушках, с которыми он встречался, но которых никак не мог понять. Он казался хорошим, постоянно в кого-нибудь влюбленным парнем. От него пахло мылом «Айвори». Полина поддразнивала подругу насчет Эйдана, но Тана только смеялась в ответ. Она понимала, почему Эйдан нравится девушкам. Да, он был симпатичным, но так откровенно пытался произвести на нее впечатление, что Тана считала, что ей ничего не угрожает.

Проект Эйдана заключался в том, что он изобразил самого себя, спящего на уроке: сделал фигуру в натуральную величину из папье-маше. Он уговорил Тану помочь снять мерки. Она закатила глаза, но все-таки согласилась обмерить его бицепсы и грудную клетку.

Когда он улыбнулся ей, подняв брови, как будто это была шутка, понятная только им двоим, она поняла, что не так уж неуязвима.

Вскоре после этого он предложил ей провести вечер вместе. Это не было настоящим свиданием, они просто пошли потусоваться с друзьями. Тана выпила пару бутылок пива. И когда Эйдан решил поцеловать ее, она позволила ему это.

– Ты не такая, как другие девушки, – сказал Эйдан, прижимая ее к подушкам дивана, – ты круче всех.

Тана пыталась быть крутой и делать вид, будто его попытки заигрывать с другими девушками – а один раз, когда он действительно напился, с вешалкой для пальто – ее не волнуют. Он рассказывал о девушке, которая засыпала его эсэмэсками, стоило ему пойти куда-нибудь со своей двоюродной сестрой, или об истеричке, которая посылала ему залитые слезами письма на десяти листах. Тана не хотела стать героиней его очередной истории о «чокнутых девицах».

На самом деле все эти истории ее не особенно беспокоили. Во всяком случае, не так, как ожидал Эйдан. Иногда ей и правда было неприятно смотреть, как он с кем-то флиртует, но больше всего ей не нравилось, как он следил за ней, надеясь, что она будет переживать. Она не любила ходить на вечеринки, где приходилось болтать с остальными, напиваться и делать вид, будто она не в курсе, что все только и ждут, когда же она наконец устроит сцену. А еще ей не нравилось не знать правил. Каждый раз, когда она спрашивала Эйдана, он бормотал что-то невразумительное и извинялся.

Когда Тана предлагала ему ходить на вечеринки одному, он делал печальное лицо.

– Нет, – говорил он, – не оставляй меня. Я ненавижу ходить по вечеринкам один.

– Иди с друзьями, – отвечала она, смеясь. Эйдан никогда не бывал один. Он знал почти всех. У него было полно друзей.

– Но я хочу пойти именно с тобой, – он смотрел на нее большими умоляющими глазами и кривил губы в полуулыбочке, будто понимая, насколько смешно выглядит. Это срабатывало. Сочетание лести и детской непосредственности всегда срабатывало. Особенно учитывая, что Тана боялась оказаться не такой крутой, как он думал. Так что она ходила с ним на вечеринки и делала вид, что ей все равно. И чем дольше она молчала, тем более вызывающе он себя вел. Он целовался с девушками у нее на глазах. Он целовался с парнями у нее на глазах. Подмигивал с другой стороны комнаты, вызывая на бой. Тогда ей стало интересно.

Она приучилась вести себя еще более равнодушно. Она подходила к Эйдану, когда он отрывался от поцелуя, обнимала за плечи и просила ее представить. Она подсчитывала очки, прибавляя их за стиль и снимая, когда его отшивали.

– Ты как будто играешь с ним в сексуальные гляделки, – говорила Полина, отбрасывая назад копну крохотных косичек. – Но какая разница, кто из вас первый моргнет?

– Сексуальные гляделки, – фыркнула Тана, – хорошее название. Жаль, что негде его использовать.

Полина стукнула ее журналом, который читала.

– Я серьезно. Ты знаешь, о чем я.

Тана не могла объяснить, почему она не бросит все это, не могла передать словами болезненное возбуждение, охватывавшее ее, когда Эйдан причинял ей боль, или удовлетворение, которое она испытывала, играя по его безумным правилам – и выигрывая.

Она же «крутая», и она не будет вести себя не круто, как бы он ни пытался ее к этому принудить. Иногда Эйдана раздражало, что она не устраивала скандалов, но вместе с тем он часто говорил ей, что другой такой девушки нет. Нет на всем свете.

– Нельзя выиграть, если правила устанавливает кто-то другой, – предупредила ее Полина.

Тана не обратила на это внимания. Но однажды на очередной вечеринке Эйдан жестом подозвал ее к парню, который раскинулся на диване рядом с ним. Губы у парня были розовыми, и он казался пьяным – от текилы из бутылки перед ними и от поцелуев с Эйданом.

– Это моя девушка, Тана, – сказал Эйдан. – Хочешь ее поцеловать?

– Твоя девушка? – Кажется, парня это задело, но он умело скрыл свои чувства. – Конечно. Почему нет?

– А ты? – Эйдан с вызовом посмотрел на нее. – Ты в игре?

– Естественно, – сказала Тана. Решимость выиграть во что бы то ни стало и азарт так перемешались, что она сама не понимала, из-за чего согласилась. Сердце бешено билось в груди. Ей было страшно, как будто она переступала какую-то невидимую границу, как будто после этого она станет другим человеком. Тем, который, как она думала, всегда прятался внутри нее. Такой крутой, какой она только могла быть.

Губы парня оказались очень мягкими.

Когда она подняла глаза на Эйдана, картина потрясения на его лице была сродни рюмке крепкого ликера. Она опьянела от своей силы. А когда парень жадно ответил на ее поцелуй, она опьянела и от этого.

Эйдан наклонился к ним уже с другим выражением лица. Теперь он улыбался, как будто это была их шутка, их вдвоем, как будто он понял, что все эти вечеринки были просто игрой в шахматы. Как будто Эйдан знал: они оба делали это в надежде, что адреналин смоет все то дерьмо, которое происходило с ними. И он был рад, что она сейчас с ним, что они вместе.

Она вспомнила, как год назад стояла на железнодорожных путях, пока поезд не оказался совсем рядом, пока она не ощутила исходящий от него жар, пока ее кровь не запела от страха и адреналина. Только тогда она отскочила в сторону.

Еще она вспомнила другой день. Когда она вдавила педаль газа в пол и неслась по ночным улицам, под ледяным дождем.

Он улыбнулся ей, как будто действительно считал, что она особенная. Как будто только она понимала, что такое принять вызов ради вызова.

Но все это оказалось неправдой, потому что Эйдан бросил ее три недели и дюжину вечеринок спустя, отправив сообщение: «Думаю, у нас все слишком серьезно. Я хочу отдохнуть».

После этого Тана не знала, была ли эта игра на самом деле или она ее придумала. Она знала только одно: она проиграла.

Глава 7

Смерть – это тень, которая всегда следует за телом.

Английская пословица

Тана велела Эйдану заехать на заправку примерно через час после того, как они покинули дом Лэнса. Других машин не было видно, все круглосуточные магазины теперь оборудовались бронированными кабинами для кассиров, так что Тана сочла остановку здесь вполне безопасной. Окончательно стемнело, рука с монтировкой наготове устала, и она понимала, что долго не продержится. Силы начали покидать ее, порезы болели, в голове пульсировала кровь. Она ничего не ела с тех пор, как проснулась – даже думать не могла о еде, – и каждый раз, когда в животе урчало, Эйдан смотрел на нее так, будто ее голод напоминал ему о собственном.

Ей трудно было оставаться настороже, трудно было не думать о доме, о телах, лежащих в его комнатах. Каждый раз, стоило ей моргнуть, перед глазами вставали забрызганные кровью стены. А вместе с этим возвращалось воспоминание о зубах вампира, царапающих ногу, о руке, стискивающей щиколотку.

В школе им показывали фильмы о том, как распространяется инфекция. Там была картинка, изображавшая рот вампира и рот человека. Она вспомнила эту схему, раскрашенную синим, желтым, красным и розовым. Клыки вампиров были длиннее человеческих и имели узкие каналы, направлявшие кровь прямо в горло твари. Когда вампир вонзал зубы в жертву, немного его собственной отравленной крови попадало в рану, заражая человека. Она слышала о похожих случаях, когда зубы входили в плоть не полностью. Иногда все обходилось, иногда нет. Если за сорок восемь часов симптомы не появятся – значит, судьба ее хранит.

Эйдан подрулил к одной из колонок.

– Мы не можем ехать дальше без всякого плана. Нам надо попасть куда-то.

– Знаю, – сказала она, в панике обдумывая все снова и снова. Каждый новый план казался ей хуже предыдущего. Она чувствовала себя так, словно уже готова выпрыгнуть из собственной кожи.

Когда Эйдан открыл дверь, прядь волос упала ему на глаза. Он откинул ее назад – так же, как всегда. Такой обычный, нормальный жест сейчас, когда все настолько ненормально, и в первую очередь с ним, заставил ее судорожно сглотнуть.

Он потянулся к насосу, выбрав обычный неэтилированный бензин.

Тана подумала, что все происходит слишком быстро и слишком медленно одновременно. Пока они ехали, она боялась сказать хоть слово; стоит ей начать, она не выдержит и расскажет все, что чувствует на самом деле. Тогда она не сможет дальше делать вид, что контролирует ситуацию.

– Купим карту и составим план, – произнесла она, надеясь, что он не заметит ее усталости. Если она проявит слабость, то ее легче будет счесть добычей. Она заставила себя говорить уверенно. – В любом случае я сначала пойду в туалет, приведу себя в порядок. Встретимся в супермаркете, когда ты разберешься с бензином.

Из багажника донесся тихий удар. Габриэль лежал там, ожидая, что его выпустят. Но что он будет делать потом? Может, просто бросить его на обочине и надеяться на лучшее?

– Мы сейчас вернемся, – сказала Тана, и, несмотря на все усилия, ее голос дрогнул.

Забросив сумочку на плечо и схватив ботинки, она твердым шагом двинулась вперед, пока не дошла до угла супермаркета, откуда пустилась бежать и не останавливалась до туалета. Там она захлопнула и заперла за собой дверь. Прежде чем это помогло, она начала всхлипывать. Тана плакала и плакала, слезы текли не переставая. Она сползла по стене, рыдая так, что не могла дышать. Она ударила кулаками по отошедшей плитке на полу, надеясь, что от боли придет в себя.

«Шок, – подумала Тана. – У меня шок». Но она толком не понимала, что это значит. Только что это плохо и что это бывает в кино. В кино, впрочем, люди быстро отходили от шока. Как правило, с помощью пощечины.

Поднявшись на ноги, она ударила себя по щеке. Щека отражения в зеркале над грязной раковиной налилась розовым. Лучше не стало.

Несколько секунд Тана просто стояла, глядя на свое отражение, пока не вспомнила, что собиралась привести себя в порядок. Она вымыла в раковине руки и плеснула водой на ноги, чтобы оттереть кровь. Царапина на внутренней стороне колена была хорошо заметна, но не выглядела распухшей и посиневшей. Глубокой она тоже не казалась и на вид не представляла собой ничего серьезного – уж точно ничего такого, что могло бы превратить ее в монстра. Дрожащими руками Тана промыла царапину антибактериальным мылом, надеясь, что удастся уничтожить заразу, прежде чем та разойдется по всему организму. Потом она прислонилась к запертой двери и принялась завязывать ботинки, туго затягивая шнурки. Покончив с этим, она позвонила Полине.

Тана набрала номер автоматически, поддавшись желанию сбежать от происходящего. Она не могла ни о чем думать, пока ждала ответа. В ее сознании не осталось ничего кроме чувства, что если Полина возьмет трубку, какое-то время все будет в порядке. Тана не знала, что скажет, не представляла, какими словами объяснит, где она сейчас и что случилось. В доме Лэнса она действовала импульсивно, руководствуясь инстинктом, который подсказывал ей, что сейчас надо всех спасти, а беспокоиться о последствиях можно будет потом. И вот «потом» наступило. Оно ждало по другую сторону двери. И Тана могла только предвосхитить его.

– Алло? – громко сказала Полина. На заднем фоне слышалась музыка.

– Привет! – ответила Тана, как будто все было в порядке. Притворяться оказалось приятно. Ее плечи немного расслабились. – Что делаешь?

– Погоди, перейду в другую комнату. Тут столько всего.

На другом конце захлопнулась дверь, и музыка стала тише. Полина принялась рассказывать Тане о Дэвиде – ее парне из театральной школы, ну, или вроде того. Дома у него была девушка, они встречались со средней школы, но он все лето подавал Полине какие-то странные знаки. Они эмоционально разговаривали, а потом он выдумывал предлог, чтобы прикоснуться к ней во время импровизации, мучительно заламывая руки. Его девушка должна приехать во вторник, но Дэвид только что поцеловал Полину, и она не знала, что и думать.

Тана почувствовала волну облегчения – эти проблемы были чем-то знакомым. Она отодвинулась от двери, закинула голову назад и закрыла глаза. Можно было перебить Полину, рассказать ей об этой кошмарной поездке сквозь тьму с зажатой в руке монтировкой, рассказать о вампирах и о бойне в доме Лэнса. И о царапине на ноге. Но в этом случае ей пришлось бы снова обо всем этом вспомнить. Так что она просто выслушала рассказ Полины, потом они его немного пообсуждали. А когда Полина спросила, как у нее дела, Тана сказала, что все в порядке. С ней все в порядке, с вечеринкой все в порядке. Все в порядке, в порядке, в порядке.

– Что-то у тебя странный голос, – сказала Полина. – Ты что, плакала?

Тана задумалась, не попросить ли Полину найти какое-нибудь заброшенное место с дверью. Где Тана могла бы просидеть несколько недель взаперти с запасами воды и батончиков мюсли. Полина сделала бы это для нее. Тана знала, что она это сделает. А через неделю, когда Тана начала бы выть, кричать и умолять ее выпустить, возможно, Полина сделала бы и это.

Риск был слишком велик.

Поэтому Тана ответила, что с ней все в полном, полном порядке. Потом Полине пришлось положить трубку, потому что отбой в лагере в девять, а ей еще нужно было дойти из общей комнаты до спальни.

Еще через несколько минут Тана отключила и убрала телефон, стараясь удержать это ощущение нормальности. Но чем дольше она стояла на месте, тем сильнее сводило желудок от страха, тем сильнее ее знобило.

Она не должна поддаваться инфекции. Она должна оставаться здоровой, чтобы они с Полиной переехали в Калифорнию после выпускного как и планировали. Там они снимут крохотную квартирку. И Тана найдет себе скучную, но стабильную работу – может, устроится официанткой, будет сидеть на ресепшен в тату-студии или в салоне печати и они получат скидку на печать фотографий, – а Полина станет ходить на свои пробы. Они будут помогать друг другу краситься, как те девушки с плакатов из пятидесятых, и меняться одеждой. А еще – купаться в Тихом океане и сидеть под пальмами, а легкий бриз будет трепать их покрытые солью волосы.

Наконец Тана поняла, что не может больше оставаться в туалете. Она открыла дверь, приготовившись к атаке, к тому, что кто-то из вампиров мог последовать за ней. Но снаружи никого не было – только освещенные прожекторами бетонная площадка и лес за ней. Стояла липкая жара, вдалеке слышалось пение цикад. Не думая, что кто-то может счесть ее дурочкой, боящейся темноты, Тана бросилась бежать к ярко освещенному супермаркету и остановилась только у его двери, жалея, что оставила монтировку в машине. Хотя неизвестно, можно входить с такими штуками в магазин.

Кассир с другой стороны пуленепробиваемого стекла ухмыльнулся ей как человек, уверенный в своей безопасности. Его рыжие волосы, уложенные гелем, торчали во все стороны.

Высоко на стене висел маленький телевизор. Передавали новости из спрингфилдского Холодного города. Демония представляла зрителям новых гостей на Вечном балу – вечеринке, которая началась в 2004 году и продолжалась до сих пор.

На заднем плане парни и девушки раскачивались в воздухе на резиновых лентах. Камера повернулась к танцполу, показывая публику. У некоторых на сгибе локтя виднелись трубки капельниц. Камера задержалась на мальчике лет девяти, который протягивал бумажный стаканчик худой девушке со светлыми волосами. Она наклонилась, повернула кран на трубке, и в стаканчик полилась тонкая струйка крови, красной, как глаза мальчика и как его язык, который он быстро высунул, чтобы слизнуть капли с края стаканчика. Камера повернулась, чтобы зрители могли оценить величественность здания. В окна наверху было вставлено темное стекло, не пропускавшее свет, способный испепелить некоторых участников праздника.

Шрам Таны начал пульсировать, и она рассеянно потерла его.

– Эй, – сказал Эйдан, тронув ее за плечо. Она подскочила от неожиданности. В руках у него была бутылка с водой, но он смотрел на экран так, как будто остального мира вокруг не существовало. – Ты только посмотри!

– Это как «Отель Калифорния», – ответила Тана, – или ловушка для тараканов. Они заходят внутрь и остаются там навсегда.

В Холодные города отправляли зараженных людей и вампиров, которых удалось схватить. Туда же добровольно переселялись больные, потерявшие надежду на выздоровление, либо те, кто поддался очарованию Холодных городов. На Вечный бал можно было попасть бесплатно, если ты был готов пожертвовать немного крови. Но, оказавшись там, люди – даже дети, даже младенцы, родившиеся в Холодном городе – лишались права выходить наружу. Национальная гвардия патрулировала стены, защищенные колючей проволокой и покрытые священными символами, следя за тем, чтобы все обитатели оставались внутри.

Спрингфилд был самым известным и самым большим Холодным городом. Онлайн-трансляций, видеороликов и блогов оттуда было больше, чем из Холодных районов крупных городов. Отчасти потому, что Спрингфилд был первым; отчасти потому, что власти Массачусетса раньше других позаботились обеспечить оказавшихся внутри людей электричеством и связью. Вспышку в Чикаго подавили так быстро, что зона карантина не имела никаких шансов стать городом в городе. Лас-Вегас конкурировал со Спрингфилдом в том, что касалось трансляций вампирских развлечений, но часто оставался без света, так что постоянно смотреть его передачи было непросто. Лас-Крусес и Новый Орлеан были слишком маленькими, а Холодный город в Сан-Франциско спустя год после основания погрузился в кромешную тьму. Никаких трансляций оттуда не поступало. Там все еще оставались люди – спутники регистрировали тепло их тел по ночам, – но это все, что было известно.

«Спрингфилд не только самый известный и большой Холодный город, – подумала Тана, глядя на экран, – он еще и ближе всего».

– Неплохо бы там спрятаться, – сказал Эйдан, бросив хитрый взгляд на машину с вампиром в багажнике.

– Ты хочешь обменять Габриэля на метку? – спросила Тана.

Было одно исключение. Единственная возможность покинуть Холодный город для тех, кто еще оставался человеком. Если у вашей семьи было достаточно денег, можно было нанять охотника, чтобы он поймал вампира и обменял его на вас. Охотники получали от правительства деньги за каждого пойманного вампира, но они могли отказаться от награды и взять вместо нее метку – разрешение покинуть Холодный город (на одного человека). Один вампир входит в Холодный город, один человек выходит оттуда.

Не обязательно быть профессиональным охотником, чтобы обменять вампира на метку. Если бы у Эйдана была такая, он мог бы войти в Холодный город, а потом, если его организм сможет побороть инфекцию и он останется человеком, выйти из него.

– Не за метку, – сказал Эйдан, не сводя глаз с экрана. – За деньги. Мы могли бы получить кучу денег за вампира. Достаточно, чтобы я мог отсидеться пару месяцев в каком-нибудь дерьмовом отеле, пока эта дрянь не выйдет из меня.

– Мне кажется, что меня… нет, на самом деле не укусили, – Тана с трудом выговаривала слова, которые боялась произнести вслух. Но Эйдан должен был знать, если они собираются планировать что-то вместе. – Меня оцарапали. Клыком.

Эйдан посмотрел на нее, и в его глазах блеснуло настоящее беспокойство.

– И ты не знаешь, заразилась или нет.

– Думаю, лучше считать, что я заразилась, – Тана старалась не показывать, как она напугана.

Он кивнул:

– У нас будет достаточно денег, чтобы спрятаться обоим. Два номера, два ключа. Когда все это закончится, мы сможем подсунуть их друг другу под дверь. Нужно что-то решить. Я голоден, Тана.

– Габриэль помог нам… – она замолчала, задумавшись. Чем дальше они уезжали от фермы Лэнса, тем бо2льшим чудовищем казался Габриэль. Она вспомнила его глаза, красные как гранаты, как маки, как угли костра. Она вспомнила, чему их учили в школе: холодные руки, мертвое сердце. Многие вампиры разучились чувствовать что-либо, кроме голода. Он помог ей, это правда, но это не значило, что он не бросится на нее теперь, когда опасность миновала. Вампиры непредсказуемы.

– Во всяком случае, теперь мы знаем, куда ехать. Я собиралась купить еды. Ты тоже поешь, посмотрим, вдруг это уменьшит жажду.

Она ждала ответа, но Эйдан снова повернулся к телевизору, который все еще показывал трансляцию из Холодного города. Его рот был приоткрыт, щеки раскраснелись.

Будь она хорошим человеком, она бы отвезла его туда, если бы он поддался голоду. А он мог. И тогда он стал бы бессмертным, вечно молодым и продолжал бы очаровывать девушек, пока земля не врежется в солнце.

Будь она хорошим человеком, она бы и сама туда отправилась.

Она пошла вдоль полок, онемевшими пальцами взяла карту. К доске рядом с холодильниками были приколоты объявления: фотографии пропавших подростков с номерами телефонов, реклама гомеопатических средств, которые якобы отпугивают вампиров, объявления о котятах «в хорошие руки» и одно объявление, призывавшее в случае чего звонить Матильде.

Тана взяла бутылку имбирного эля и бутылку воды. У ящика с готовой едой выбрала максимально съедобные на вид сэндвичи – индейка, сыр и белый хлеб – и взяла два, и еще штук шесть пакетиков с горчицей, яблоко и бутылочку ибупрофена. Потом сделала себе огромную чашку кофе, добавила в нее пакетик с горячим шоколадом и заплатила парню в пуленепробиваемой кабинке за этот шикарный ужин и бензин. От того, что ей заплатили на последнем рабочем месте – в буфете кинотеатра, – осталось примерно сорок долларов. И все, что у нее теперь было, – эти сорок долларов и очень смутный план.

Тана не знала, что именно Эйдан слышал о Холоде, но если он думает, что будет лежать в номере отеля, смотреть телевизор и обливаться холодным потом, как будто слезает с наркотиков, то он очень сильно ошибается. Как только голод захватит его полностью, он вышибет дверь. Они набросятся друг на друга. И будут нападать на других людей, может быть, даже убивать, и обязательно распространять заразу. Если они не собираются ехать в Холодный город или где-то спрятаться, единственный выход – это вернуться домой. Она должна отвезти Эйдана обратно. Поговорить с его матерью, маленькой спокойной женщиной в домашнем платье, которая поила Тану чаем и никогда не делала замечаний по поводу их с Эйданом манеры одеваться. Тане пришлось бы объяснить, что ее сын заразился. Поговорить с его отцом, которого Тана никогда не видела. А что потом? Готовы ли они запереть Эйдана и не обращать внимания на его крики? Знать, что если он вырвется на свободу, кто-то может пострадать, и их арестуют? Или они отправят его в Холодный город и сделают вид, что выбора не было? А что насчет нее? Где ей спрятаться, пока инфекция не покинет организм? Только не в подвале, где ее крики будут отражаться от тех же стен, что и крики матери когда-то. Только не в подвале, где ее может услышать Перл.

– Ладно, – вздохнула Тана, делая большой глоток. – Пора ехать.

Холодный ветер снаружи отбросил ее волосы назад и едва не вырвал пакет из рук. Нужно поесть. Потом, когда перестанет кружиться голова, она решит, куда ехать дальше.

Подходя к машине, она увидела, что багажник открыт.

– Эйдан, – тихо сказала она. Медленно, на подгибающихся от страха ногах прошла через парковку. Замок багажника был сорван, одна из петель согнута. Цепи свалены кучей там, где лежал Габриэль. Рядом – клочья одеяла и мешков.

– Как он… – начал Эйдан, но тут же осекся.

– Разорвал, – ответила Тана, указывая на вытянутое и перекрученное звено. – Если он это сделал, тогда… Он с самого начала мог освободиться. Еще на ферме. Он обманул нас.

– Может быть, днем они слабее, – сказал Эйдан. – Я как-то нашел летучую мышь. Посреди бела дня у банка в городе. Она была такая маленькая и выглядела такой несчастной, так что я засунул ее в ботинок и отнес домой. Думал, круто будет держать дома летучую мышь. Я посадил ее в птичью клетку, и она проспала до вечера. Но потом она уже не выглядела милой. Она как-то выбралась из клетки и начала метаться по комнате как ненормальная. Когда она расправила крылья, то выглядела как огромная…

– Эйдан, – сказала Тана. – Он не летучая мышь.

Она все смотрела на искореженный металл багажника и цепи, разорванные, как будто они были из олова, а не из стали.

Это невозможно. Вампиры сильнее людей, но не настолько же.

– Но ведь не зря раньше думали, что они превращаются в летучих мышей, – загадочно произнес Эйдан.

Она вздохнула. Возможно, он прав. Может быть, Габриэль просто дожидался в доме темноты. Ждал, когда сможет разорвать цепи, выпить кровь Эйдана и убежать. Но когда появилась Тана, решил воспользоваться их помощью, чтобы убраться подальше, пока не наступила ночь, и притворился безобидным. По спине у Таны пробежал холодок.

– Ну что же, он сбежал. Остались только мы, – Эйдан лениво улыбнулся. С таким выражением лица он обычно склонял ее к тому, к чему она не была готова.

– Угу, – отозвалась Тана. Эйдан продолжал смотреть на нее, и выражение его лица изменилось. Кажется, он больше не видел ее. А видел только кожу и кости. И кровь. Тана сделала шаг назад. Она не успеет дотянуться до монтировки, которую оставила на пассажирском сиденье. – Давай сядем в машину и поедем дальше. Может быть, найдем отель, как ты и говорил, – продолжала она, надеясь отвлечь его. – Заляжем на дно.

– Или можно поддаться искушению, – он подходил ближе. – Подумай об этом.

– Ты не можешь, – сказала она.

– Почему нет? – спросил Эйдан, приближаясь. – Это может оказаться даже приятно. Есть люди, готовые убить ради того, что мы получили просто так.

– Я не хочу стать чудовищем, – сказала Тана, отшатнувшись. Краем глаза она заметила блеск видеокамеры над входом в супермаркет. – Садись в машину. И попытайся убедить меня. Обещаю, я действительно об этом подумаю.

– Хорошо, – сказал Эйдан и бросился на нее. Она ждала этого, но все-таки он застал ее врасплох. Конечно, она знала, что он опасен. А еще он был ее другом, и все инстинкты требовали, чтобы она доверяла ему. Она плеснула ему в лицо кофе и пустилась бежать. Но он быстро догнал ее и прыгнул, опрокинув на асфальт. Шею обдало холодным дыханием, ободранные колени и ладони щипало. Пакет с едой упал рядом, из расколотой бутылки с имбирным элем хлынула пена, заливая подол кружевного платья, смешиваясь с пролитым бензином, смывая брошенные окурки.

«Вот и все, – подумала она, – Здесь я и умру». И это окажется на видеозаписи. Ее увидит кассир за пуленепробиваемым стеклом, а позже, может быть, отец и сестра.

Эйдан издал булькающий звук, и Тана вздрогнула, приготовившись к неизбежной боли. Но вместо прикосновения зубов почувствовала, что его хватка слабеет, и услышала крик. Она перекатилась на спину и потянулась за разбитой бутылкой – единственным доступным оружием. Сомкнула пальцы на горлышке и взмахнула рукой, надеясь не промахнуться.

И тут она задохнулась от неожиданности.

Перед ней стоял Габриэль. Он обхватил Эйдана вокруг груди и, закрыв глаза, припал губами к его шее. Его лицо, когда он оторвал Эйдана от земли, выглядело одновременно жутким и спокойным; он глотал кровь с чудовищным наслаждением. Невидящие глаза Эйдана были полузакрыты. Он не сопротивлялся, его рот был блаженно приоткрыт, тело подрагивало.

Секунду, которая показалась вечностью, Тана не могла двинуться с места. Это было больше, чем страх привлечь к себе внимание, больше, чем страх за себя. Она должна была прийти в ужас, но вместо этого смотрела как завороженная.

Эйдан тихо застонал. Хватка Габриэля усилилась, он прижал Эйдана к себе.

Тана с усилием поднялась на ноги. Гравий прилип к окровавленным коленям и ладоням. Белое платье испачкалось.

– Габриэль, – сказала она со всей твердостью, на которую была способна, отчаянно надеясь, что ее голос не будет дрожать. Она вспомнила, как надо говорить с дикими животными: не показывая, что боишься. – Габриэль! Отпусти его.

Вампир не шевельнулся, будто не заметил ее. Она схватила его за руку, ожидая, что он на нее кинется.

– Пожалуйста, отпусти Эйдана. Ты убьешь его!

Габриэль поднял голову. Его глаза все еще были закрыты, на клыках блестела кровь, он улыбался. Потом он открыл глаза, яркие, как факелы, и Тана в ужасе отшатнулась. Тело Эйдана безжизненно выскользнуло из его рук на землю.

Габриэль смотрел на нее с выражением, которое заставило ее спросить себя, не думает ли он о ее пылающих щеках, о том, с какой скоростью бешено бьющееся сердце гонит кровь по венам, о ее красных губах.

И тут она вспомнила слова, которые вампир произнес в доме Лэнса.

Будьте осторожны, ведь если со мной что-то случится… Тана, послушай: вы должны быть очень осторожны со мной.

Он не боялся, что с ним что-то случится. Он опасался, что может причинить вред кому-то другому.

– Не надо, – сказала она, отходя. Горлышко бутылки, которое она все еще сжимала в руке, казалось жалкой стекляшкой, не больше.

Габриэль вытер рот тыльной стороной ладони.

– Пойдем, Тана, ночь только началась, и твой друг очень устал. Мы должны соорудить ему постель… из роз, чепец из множества мимоз и кёртл из листьев мирта…[4] – Голос вампира звучал странно, словно издалека. Тана наклонилась к Эйдану, грудь которого поднималась и опускалась, будто он действительно спал.

– Он… он будет жить?

– Нет, – ответил Габриэль. – У него нет шансов. Он хочет умереть, и умрет. Но не сегодня и не от моих рук.

– О, – сказала Тана. – Так с ним все в порядке?

В свете прожекторов кожа Габриэля выглядела почти белоснежной, а рот был испачкан красным, как бы он его ни вытирал. Она впервые видела вампира так близко, и ее поразило то, что теперь, без цепей, он был похож на тень обычного юноши, ее ровесника – высокий, босоногий, в джинсах и вывернутой наизнанку черной футболке, с растрепанными черными волосами. Но он был далеко не юношей.

И у его ног лежало безжизненное тело.

– Да. С ним все в порядке, – сказал он, протягивая ей руку, – но ты ранена.

Она посмотрела на себя, на грязное платье, окровавленные колени.

– У меня был не самый удачный день. Похмелье до сих пор не прошло, мои друзья мертвы, имбирный эль разбился… – к своему ужасу, она почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы.

Габриэль наклонился, поднял Эйдана и закинул его на плечо.

– Тогда попробуем исправить твой день, – сказал Габриэль с неожиданной искренностью, которая заставила Тану улыбнуться.

Глава 8

Наши мертвые живы, пока мы их помним.

Джордж Элиот

Иногда в новостях рассказывали о детях, которые случайно совершали ужасные вещи. Например, играли с заряженным ружьем и случайным выстрелом убивали брата, или баловались со спичками и поджигали дом.

Но дети были не виноваты.

То есть, на самом деле, виноваты, но об этом никто не говорил. Хотя кого же еще винить? Это ребенок не слушался, это он украл ключи и отпер замок, это он выпустил зло наружу.

То, что на самом деле случилось в подвале дома Таны, совсем не было похоже на ее счастливые сны, в которых они с матерью вместе играли и радовались. Когда она спустилась вниз, на нее напало чудовище, свихнувшееся от голода. Оно так вцепилось в ее руку, что разорвало вену, и вместе с кровью проглотило куски ее плоти.

Она кричала и звала маму, но ее мать уже была с ней. И она была чудовищем.

Когда Тана пришла в себя, она узнала, что отец спас ее. Он взял лопату и отрубил жене голову. Потом оторвал лоскут от своей рубашки, сделал жгут и отвез свою непослушную дочь в больницу. Врачи зашили ей руку.

Никто не винил ее. Никто не говорил, что ненавидит ее. Никто не говорил, что мать погибла из-за нее.

Это было и не нужно.

Глава 9

И то, о чем мертвые не говорили при жизни,

Теперь они вам откроют, ибо они мертвы,

Откроют огненным языком превыше речи живых.

Т. С. Элиот

Глаза Таны слипались. Габриэль вел машину – он забрал ключи у Эйдана и уложил его на заднее сиденье. Наверное, Тане следовало возразить, но она позволила вампиру сесть на место водителя, повернуть ключ зажигания. Она забрала с парковки бутылку воды и сэндвичи – упаковка осталась целой – и ела, пока машина неслась по дороге, выхватывая фарами из темноты очертания деревьев и домов. Окна были открыты, и волосы Габриэля развевались вокруг лица, как рваные черные ленты.

Тана не знала, куда именно они едут – просто все дальше от прежней жизни, все ближе к новой – искаженной, словно в кривом зеркале.

Потом ей захотелось спать, как будто в сэндвичах было снотворное. Адреналин покидал кровь, ужас отступал. Она пыталась убедить себя, что ничего еще не закончилось и она не в безопасности, сидит в машине с вампиром, который мало того что вампир, так еще и похож на сумасшедшего. Но у нее больше не осталось сил.

Тана моргнула, стараясь не заснуть.

– Что случилось там, в доме? Почему ты был в цепях? И почему не освободился раньше, ведь ты мог это сделать?

– Я убил… вампира… и устал, и…

Он замолчал и уставился на дорогу. Тана рассматривала его лицо, его подчеркнуто мужскую красоту – большой рот и длинные ресницы, такие черные и густые, будто он пользовался косметикой.

– Мой разум… не так быстр, как раньше. От голода и ран нас охватывает безумие, которое может излечить только кровь. Но то, что они со мной делали… Понадобится целая река крови, чтобы смыть это. Мой разум должен оставаться ясным… Ты сказала, что я мог бы освободиться. Да, это так. Но слишком большой ценой…

Судя по всему, солнечные ожоги и поездка в багажнике не остались для него без последствий.

– Ты не выглядишь сумасшедшим, – сказала Тана. – Во всяком случае, не таким уж сумасшедшим.

Он улыбнулся уголком рта.

– Иногда это действительно так. Но бо2льшую часть времени все иначе. И тогда у меня очень хороший аппетит. Они оставили меня рядом с твоим связанным приятелем, которого припасли на следующую ночь. Он лежал там, как шоколадка на подушке. Я ждал, пока стемнеет, когда ты вошла.

Тана увидела, как по его лицу пробежала тень, и это была не тень от деревьев, мимо которых проносилась их машина. Она задумалась, не чувствует ли он запах ее крови, сочащийся из пор вместе с запахом пота.

Тана подумала, что, вероятно, Габриэль сам собирался выпить кровь Эйдана перед побегом, но сейчас умолчал об этом.

Интересно, нападет ли он на нее? Его обращенное к дороге лицо оставалось спокойным, как у статуи в соборе, но она видела, как он пил кровь Эйдана, как напряжены были мышцы его шеи и каким был его взгляд, когда он, с выпачканным кровью ртом, повернулся к ней. Она вдруг подумала, каково было бы заразиться, а потом сдаться и позволить себе стать вампиром: бессмертной и холодной, волшебной и чудовищной.

В Холодный город сбегало множество подростков, которые были готовы на все, чтобы отравленная кровь жгла их изнутри, как сейчас жжет Эйдана. Вампиры Холодного города были очень осторожны и старались не кусать людей, они питались через трубки и катетеры. Больше вампиров – больше лишних ртов. То, что получил Эйдан (и, возможно, она сама), считалось редким даром. Ее подруга Полина, перед тем как отправиться в клуб, лезвием делала на бедрах надрезы – чтобы привлечь вампира.

Когда она подняла глаза и посмотрела на рот Габриэля, на его губах все еще оставались следы крови. Может быть, из-за того, что он спас ее на заправке и она была ему благодарна, или от усталости, она как завороженная смотрела на его рот, на то, как тот изгибается в порочной улыбке. Тана знала, что этот парень вампир и любоваться его улыбкой опасно и глупо. Она даже не была уверена, что он видит в ней девушку, а не еду.

Нужно перестать думать о нем так. Нужно вообще перестать о нем думать. Видеть в нем только источник опасности.

– Почему эти вампиры – и Клык – охотятся за тобой? Ты сделал что-то плохое?

– Очень плохое, – кивнул он. – Я совершил милосердный поступок, о котором бесконечно сожалею. У меня был учитель, утверждавший, что милосердие – это вид печали. И если причиной печали является зло, то оно же – причина милосердия. Я считал учителя жестоким стариком – может, так оно и было, – но теперь думаю, что он был прав.

– Это же бред, – Тана откинулась на спинку сиденья. – Милосердие не может быть злом. Это же как доброта, или храбрость, или… – она замолчала.

Габриэль повернулся к ней.

– Я изменил этот мир своим чудовищным милосердием.

Она покачала головой:

– Что за чушь! – и зевнула, не в силах с собой справиться.

Габриэль рассмеялся – точно так же, как это сделал бы любой парень из ее класса. Тане вдруг стало интересно, какого цвета были когда-то его глаза.

– Спи, Тана. Если позволишь мне сегодня воспользоваться твоей машиной, обещаю, я отблагодарю тебя.

– Да? – она повернулась к нему. – Чем же?

Он улыбнулся.

– Драгоценностями, ложью, пожелтевшими страницами, засушенными цветами, воспоминаниями о прошлом, бесполезными цитатами, праздными руками, бусинами, пуговицами и проказами.

Тана была почти уверена, что он шутит.

– Ну ладно. Так куда мы едем? – она снова откинулась назад.

Он тихо ответил:

– В Холодный город.

– Вот как? – она заморгала, отгоняя сон.

– Я должен. И если Эйдан войдет в ворота со мной, он будет в безопасности. И ты будешь в безопасности без него. Снаружи на него будут охотиться. И он сам начнет охотиться.

– А что, если он не захочет быть вампиром? – спросила Тана. Но прежде чем эти слова прозвучали, она поняла, что Эйдан захочет – обязательно захочет. Разве он не сказал это, перед тем как напал на нее? Став вампиром, он получит славу, о которой мог только мечтать, а не просто популярность парня, на котором виснут девчонки, а сам он стремится перебраться из своего захолустья в большой город. В Холодном городе он будет купаться во внимании, а резня на ферме сделает его историю еще более трагичной и романтичной.

Кроме того, Эйдан голоден.

Это она не хочет становиться вампиром. Но боится, что со временем ее решимость ослабнет.

– Его кровь горит, – сказал Габриэль. – И он жаждет только одного лекарства. Думаю, его сердце уже приняло решение. Вот только кто же в этом сознается?

– С Холодом трудно бороться, – произнесла Тана гораздо резче и с куда бо2льшим отчаянием, чем ей бы хотелось. Она не желала рассказывать о матери. Не хотела говорить, что ее кровь может гореть тем же огнем, и что через несколько часов она может стать такой же, как Эйдан. – Они просто не могут сопротивляться. Ты не понимаешь. Холод захватывает их полностью, и они не могут бороться.

Он ничего не ответил. В повисшем молчании Тана поняла, что сказала глупость. Разумеется, Габриэль тоже однажды заразился и поддался Холоду, он знал это чувство гораздо лучше, чем она.

– Если ты войдешь в Холодный город, – сказала Тана, надеясь сменить тему, – то не сможешь больше оттуда выбраться. Ты уверен, что оно стоит того, за чем бы ты туда ни шел?

– Что это? – неожиданно спросил вампир, убрав одну руку с руля и коснувшись ее руки.

– Где? – Тана посмотрела вниз.

Он провел длинными пальцами по краям шрама чуть ниже ее локтя. Тана не могла понять выражение его лица. Ее кожа казалась такой горячей по сравнению с его прикосновением, словно ее лихорадило.

– Старый шрам, – наконец сказал он. – Ты была совсем ребенком?

– Какая разница? – ответила Тана. Обычно она была осторожна, но сейчас не заметила, как задрался рукав платья.

– Смерти все равно, кого забирать – старика или ребенка, – спокойно сказал Габриэль. – Но у нее есть любимчики. И те, кого она любит, живут вечно.

Тана была рада, что он не стал задавать обычных идиотских вопросов: «А кто тебя укусил? А я слышал, что когда тебя кусают, то не больно – это правда? Тебе понравилось? Да ладно, не ври. Тебе ведь понравилось, правда?» Он и так знал большинство ответов.

– Кажется, смерть вернулась за мной, – произнесла она.

Он улыбнулся странной улыбкой, и Тана не заметила, как улыбнулась в ответ.

– И ты снова ее прогнала. Спи, Тана. Я буду защищать тебя от смерти. Я не боюсь ее. Мы с ней так долго были врагами, что теперь ближе, чем друзья.

– Я просто на минутку закрою глаза, – сказала она, – еще даже не поздно.

Она хотела добавить что-то еще, но слова канули во тьму.

Тана проснулась от голосов. Она была в машине одна, лежала на переднем сиденье, подложив руку под голову и упираясь одним ботинком в окно со стороны водителя. Приятный аромат кофе смешивался с запахом бензина. Она замерзла, словно зимней ночью с нее сползло одеяло.

В первое мгновение пробуждение показалось ей приятным. Она вспомнила вечеринку и как переживала, что идет туда одна и наверняка столкнется с Эйданом. Похоже, все так и вышло, она слышала его голос. Были и другие воспоминания, которые сейчас казались ей обрывками кошмара, – чепуха, которая просто не могла быть реальностью. Кровь, пустые глаза и дождь разбитого стекла.

Но тут все вновь обрушилось на нее, заставив мышцы напрячься в предчувствии опасности. Сердце бешено забилось, она выпрямилась на сиденье, зацепив ногами руль.

«Форд» стоял на стоянке в стороне от основной группы машин и грузовиков. Вдалеке виднелось огромное здание. Если верить яркой неоновой вывеске, это был «ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ, ОТКРЫТО КРУГЛОСУТОЧНО». По сравнению с яркими огнями отеля стоянка выглядела еще более темной.

Тана никогда здесь не была, но знала это место не хуже песни «South of the Border»[5]. Многие ребята в школе носили футболки с логотипом отеля или приклеивали на бампер такие наклейки. «Последний приют» был обязан своей известностью тому, что находился рядом с первым Холодным Городом.

Пока она спала, они проехали много километров.

Габриэль сидел на капоте, рядом с бумажным пакетом и стаканчиком, от которого шел пар. Он опустил голову, на его лицо падала тень, и он казался просто немного бледным человеком, а вовсе не монстром. Эйдан стоял рядом, засунув руки в карманы, и говорил с какими-то парнем и девушкой. Должно быть, Холод постепенно овладевал им, но Эйдан умело это скрывал; его выдавал только слегка срывающийся голос. Волосы у парочки были ярко-голубого цвета, как крылья бабочки или жвачка. Тана решила, что это брат и сестра – настолько они были похожи.

– Так вы точно сможете нас подвезти? То есть, спасибо, конечно, но я хочу быть уверен, что вы это серьезно, – сказал парень. Его затылок был выбрит, а оставшиеся волосы торчали как шипы. Глаза у него были подведены черным, и справа над губой виднелась серебряная серьга, похожая на родинку.

– Тут, в этом скучном мире, мы просто ребята с пустыми карманами. Но там, внутри, всё решают услуги и связи. Полночь много с кем познакомилась через свой блог, так что у нас будет неплохая компания. Мы взяли с собой кое-что на обмен, и у нас есть план. И если вы поможете нам, мы поможем вам.

Эйдан улыбнулся.

– Разумеется. – Он бросил взгляд на Тану. Она не знала, стоит ли выходить из машины. Ей не нравилось, что Эйдан пообещал кого-то подвезти. – Мы едем в Холодный город без подготовки, так что провожатый нам не помешает.

Девушка, которую парень называл Полночь, хлопнула Эйдана по плечу.

– Вы действительно безбашенные, – сказала она так, как будто это было высшей похвалой.

Ее волосы – намного длиннее, чем у брата, – с одной стороны падали на лицо, полностью закрывая глаз. На ней были обтягивающие джинсы, синий бархатный топ и потертые, вручную покрашенные голубые балетки. Два кольца в нижней губе и одно в языке позвякивали о зубы, когда она говорила.

– Мы члены интернет-сообщества для тех, кто хочет переехать в Холодный город. Мы все время писали о том, как здорово встретиться со своей судьбой. Взять то, от чего отказываются обычные люди. Мы говорили и говорили об этом, но никто ничего не делал. Мы считаем, что нужно быть готовым умереть и стать не таким, как все. Вы ведь тоже так думаете?

Парень показал пальцем с накрашенным ногтем на Эйдана.

– Ты ведь даже не знаешь его, Полночь. Может, ему просто взбрело в голову туда поехать, а на самом деле он ничего еще не решил. Он может быть под кайфом или пьяный. Посмотри, у него пот на лбу и взгляд какой-то бегающий.

Полночь закатила глаза.

– Как раз то, что нужно сказать человеку, который предложил тебя подвезти, – едко сказала она и повернулась к Эйдану. – Не обращай внимания на Зиму, он всегда осторожничает.

– Так вы готовы умереть, чтобы стать не такими, как все? – спросил Эйдан, и Тана услышала голод в его голосе.

– Конечно, – ответила Полночь. – Я собиралась поехать еще год назад, но Зима сказал, что не хочет остаться шестнадцатилетним. Согласна, это было бы тупо. Мы пришли к компромиссу. Через месяц нам исполнится восемнадцать. Думаю, мы достаточно взрослые.

«Полночь и Зима», – подумала Тана. Она знала, что имена вымышленные, и что их внешность – плод больших усилий, но они несли свою странную красоту как боевую раскраску. Выглядели они действительно впечатляюще.

Зима опустил глаза, глядя на свои усеянные пряжками высокие ботинки, и нахмурился, как будто ответ Полуночи ему не понравился. От его ремня к карману шла металлическая цепочка. Он крутил ее в пальцах так же нервно, как его сестра прикусывала кольца в губах.

– Я буду писать обо всем в своем блоге, – сказала Полночь. – Так мы будем жить, когда у нас закончится то, что мы везем с собой. У меня на сайте объявлен сбор пожертвований, а еще есть реклама и все такое. У меня и так было много читателей, а когда мы сбежали из дома, их стало еще больше. Сто тысяч человек следят за нашими с Зимой приключениями. Мы поклялись друг другу и им…

– Больше никаких дней рождения! – выкрикнули они почти хором, покраснели и захихикали. Это была их молитва, их священное писание, слова, к которым они относились так серьезно, что стеснялись произносить вслух.

– Так вы планируете умереть и снова ожить? – заговорил Габриэль, все это время сидевший на капоте. Они удивленно посмотрели на него, словно забыли, что он все еще там. Его лицо было в тени, так что они не могли видеть его глаза, но странная неподвижность должна была вызвать какие-то подозрения.

– Я только что написала про нашу «Тайную вечерю», – сказала Полночь, достав телефон и показывая экран Эйдану. При этом она прижалась к нему плотнее, чем было нужно. – Такая традиция. Прежде чем войти в Холодный город, ты ужинаешь в последний раз. Своими любимыми блюдами. Смотри, Зима выбрал пиццу с оливками, картошку с кетчупом и газированный холодный чай. А вот мой ужин – стейк с яичницей и яблочный пирог. Я так волновалась, что смогла съесть только по кусочку того и другого. Ну, знаешь, вроде как последний обед перед казнью.

«Они надеются умереть», – подумала Тана.

Она заметила, как взгляд Эйдана скользит по коже Полуночи. Та действительно была красива: большие темные глаза, голубые волосы, серьги в форме кинжалов. Он ухмыльнулся, будто она сказала что-то очень смешное.

Эйдан собирался укусить ее.

Тана выбралась из машины, с грохотом захлопнув за собой дверь. Все оглянулись. Полночь нахмурилась, недовольная, что их разговор прервали.

– Эйдан, – сказала Тана, – все в порядке?

Он повернулся – вымученная улыбка превратилась в настоящую, – пожал плечами и слегка обнял ее за плечи.

– Полночь, Зима, это моя девушка, Тана.

Полночь сделала шаг назад. Зима одарил Тану взглядом, который ясно говорил, как плохо она выглядит в разорванном грязном платье, с торчащими во все стороны волосами.

– Я не… – начала Тана, пытаясь освободиться из объятий.

– И она волнуется за меня, потому что я болен. Потому что меня укусил вампир. Она боится, что я собираюсь укусить тебя. И правильно делает, потому что я хочу укусить тебя. Очень хочу.

В этот момент Габриэль поднял голову и встретился взглядом с Таной. Он явно был недоволен. Полночь вскинула руку и прикрыла рот ладонью, блеснув облупившимся серебристым лаком для ногтей и кольцами с ониксом.

Зима всмотрелся в лицо Эйдана:

– Это правда, так ведь?

– Его укусили вчера ночью, – сказал Габриэль, наклоняясь вперед, так что волосы упали ему на лицо. – Пока он может себя контролировать, правда, недолго. Но скоро станет хуже. Через день или два его придется связать.

Тана ждала, что Эйдан что-то скажет, но тот молчал. Может быть, он еще не понял, что дальше будет хуже. Тана вспомнила крики матери, доносившиеся из подвала, и вздрогнула. Она вспомнила, как ей было холодно, когда она проснулась. Эйдан умолчал о том, что она, возможно, тоже заразилась. И по какой бы причине он это ни сделал: из вежливости, или просто боялся, что тогда будет выглядеть недостаточно впечатляюще, – Тана была ему благодарна.

– Можно взять у тебя интервью? – спросила Полночь, доставая телефон и открывая какое-то приложение. – Для моего блога. Можешь описать, каково это – чувствовать голод?

– Осторожно, – предупредил ее Зима, положив ладонь на руку, но Тана видела, что девушка не слушает и с раскрытым ртом смотрит на Эйдана, как мышь, влюбленная в змею.

– Ну, давай, – сказала Полночь, полностью утратив спокойствие. Она даже подпрыгивала на месте. – Пожалуйста, я никогда раньше не встречала заразившихся. Мне так интересно, и моим читателям тоже будет дико интересно. Наверное, потрясающее ощущение, когда по твоим венам несется эта сила.

– Кажется, как будто ты опустел, – входя в роль, начал Эйдан и посмотрел в камеру так, будто хотел сожрать зрителей, – внутри тебя только пустота, и только это имеет значение.

– Не могу поверить, – сказала Тана, подходя к Габриэлю. Он протянул ей пластиковый стаканчик, стоявший рядом с ним на капоте. Черная футболка обтягивала его рельефный торс. Рядом с ним лежал смятый бумажный пакет.

– Говорят, долгий сон – лучшее лекарство.

Тана сделала большой глоток кофе. Тот был слишком сладким, и сливок в нем было слишком много. Как будто его сделал тот, кто не знал, каким должен быть кофе, – тот, кто давно не пробовал никакой еды. Она потянулась за пакетом.

– Что там? Пончики?

Он отвернулся, словно не хотел смотреть, как она открывает пакет:

– Возьми. Это тоже тебе.

В пакете оказалось ожерелье из богемских гранатов: часть камней была сплетена в сложный узор, остальные усеивали большой медальон – пустой внутри, золотая застежка сломана, будто его сорвали с чьей-то шеи. Украшение покоилось на куче денег. Бумажки – от доллара до двадцатки и несколько евро – были в чернилах и в каких-то красно-коричневых пятнах; все скомкано, перемешано.

– Где ты это взял? – спросила она.

В этот момент Полночь закричала. Тана резко обернулась, и в тот же миг холодные руки Габриэля сомкнулись вокруг нее. Ледяные пальцы впились в кожу чуть ниже ребер. Тане показалось, что ее схватила бронзовая статуя.

Полночь лежала на земле, телефон валялся рядом. Она отбивалась от Эйдана, который сидел на ней и стягивал бархатный топ с ее плеча. Зима схватил его за руку и попытался оттащить от сестры.

Тана колотила ногами по бамперу машины, чувствуя, как Габриэль поднимает ее в воздух. Он прижал ее к своей гладкой и холодной, как камень, груди и уперся ледяным подбородком в голову.

– Спокойно, Тана, – тихо произнес Габриэль, скользнув щекой по ее волосам так, что его шепот раздался где-то у ее горла. Девушку охватил животный, безграничный страх. Она извивалась, выворачивалась, царапалась, как будто опять оказалась в темном подвале, где мать пыталась в последний раз поцеловать ее холодными губами.

– Тише, – повторил вампир. – Все почти закончилось.

– Нет! – закричала Тана, безуспешно пытаясь вырваться. – Нет, нет, нет! Я должна ему помочь! Отпусти меня!

Неожиданно руки Габриэля разжались. Тана, пошатываясь, едва не падая, отошла от него.

Теперь Зима вцепился Эйдану в волосы. Голова Эйдана моталась вперед и назад, Полночь упиралась руками ему в подбородок, пытаясь оттолкнуть. Но он был достаточно близко, чтобы щелкнуть зубами в миллиметре от ее кожи. Его ногти впились в ее плечо, оставив на коже глубокие кровавые царапины. Крики Полуночи поднимались в ночное небо.

На мгновение Тана растерялась, потом бросилась к девушке, нагнулась и схватила ее под мышки. Эйдан посмотрел на Тану, и она поняла, что он ждет ее помощи. Она резко потянула Полночь к себе, Эйдан оскалился и зарычал. Он попытался схватить Полночь за ноги, но та изо всех сил пнула его в грудь. Несмотря на то, что на ней были только тапочки, Эйдан рухнул на колено, задыхаясь, и выставил вперед руку в попытке защититься.

Зима схватил Эйдана за шею. Тот на мгновение обмяк, но потом поднял дрожащие, перепачканные в крови руки, собираясь облизать их. Тана прыгнула к Эйдану, схватила за запястья и принялась вытирать его руки о свое платье. Она не знала, хватит ли этой крови, чтобы стать вампиром, но желания рисковать у нее не было. Эйдан засмеялся, смех звучал приглушено из-за того, что Зима сжимал его горло.

Полночь тихо всхлипывала. Кровь пропитала ее порванный топ, синий бархат стал черным.

Тана взглянула на Габриэля. Тот загадочно смотрел из-под полуприкрытых век.

– Ты ничего не сделал, – сказала она, ткнув дрожащим пальцем в его направлении. Он слегка наклонился в сторону места потасовки, как дерево на ветру, словно Тана поманила его к себе. – Ты мог бы остановить его, но ты просто сидел и смотрел.

– Зараженный, но не обратившийся подвергается в Холодном городе большой опасности. – Габриэль произнес это ровным голосом, но что-то в медленном движении его губ говорило: запах крови и борьба с Таной пробудили в нем голод. – Нужно было позволить этому случиться. Каждый новый вампир в Холодном городе – это лишний рот, а доноров не так уж много.

– Зараженный везде в опасности, – сказала Тана. – И я не хочу, чтобы он умер.

– Рано или поздно мы все умрем, – произнес Габриэль, не сводя глаз с Эйдана. Но потом наклонился и поднял с земли стаканчик с кофе, и остатками ополоснул его пальцы. Тана опустилась на колени на прохладный асфальт и принялась тщательно чистить ногти Эйдана, чтобы под ними не осталось ни капли крови Полуночи.

– Зануда, – тихо сказал Эйдан. Его волосы взмокли от холодного пота. Он улыбнулся Габриэлю и бессильно поник головой, давая понять, что больше не будет сопротивляться.

– Ты у меня в долгу, – сказала ему Тана. – И надеюсь, ты понимаешь, насколько велик твой долг.

Лицо Габриэля, склонившегося над ними, больше не скрывалось в тени, в его глазах отражалось сверкание вывески торгового центра, его кожа была слишком бледной, чтобы принадлежать живому человеку. Зима вскочил, бросив Эйдана и отступив от вампира.

– Что-то не так? – спросил Габриэль. Эйдан потянулся, глядя на звезды.

Полночь, пошатываясь, встала на ноги и вытерла слезы, размазав тушь. Потом она увидела Габриэля и застыла на месте точно так же, как ее брат.

– Красные, как розы – да, это натуральный цвет моих глаз. Разве вы не этого искали? – Габриэль улыбался во все зубы. – Я был тут все время, ждал, пока меня заметят. И я могу дать вам то, чего вы хотите. Могу подарить вечное забвение.

– Хватит, – сказала Тана, стукнув его по плечу. Она вела себя так, будто он обычный человек, которого не стоит бояться, и надеялась, что он тоже забудет о том, насколько опасен. И продолжала притворяться, что контролирует ситуацию. – Прекрати сейчас же. С меня хватит!

Ее слов оказалось достаточно, чтобы Зима опомнился. Он положил руку на неповрежденное плечо сестры.

– Пойдем, тебе нужно к врачу.

– Я не пойду в больницу, – пробормотала Полночь. – Мне нужны только бинты, а их мы можем достать внутри.

– Дженни, – настаивал Зима. – Пожалуйста. Давай вернемся домой.

Она метнула на него гневный взгляд:

– У нас есть все, что нужно. И никогда не называй меня этим именем! Никогда!

Тана посмотрела на Эйдана, все еще смотревшего в небо затуманенным взглядом. Он дышал чаще, как будто не мог вдохнуть полной грудью. Одной рукой он держался за сердце. Кажется, он даже не услышал, когда Тана тихо позвала его по имени.

– Иди с ними, – сказал Габриэль, садясь рядом с Эйданом и закатывая рукав. – Если ты хочешь, я не дам ему пить кровь живых, но нет никаких причин запрещать пить кровь мертвых. Это заглушит голод. Иди, Тана. Мы будем ждать тебя здесь.

Она послушалась.

Глава 10

Когда померкнет белый свет,

И кажется – надежды нет,

Мир «Уходи!» нам говорит.

Могила же к себе манит.

Артур Гитерман

Прошлой зимой – еще до того, как Тана пропала и, вероятно, заразилась, до того, как Перл начала сходить с ума от страха за сестру, от которой не было вестей, – в школе было общее собрание, посвященное проблеме вампиров. Седьмой и восьмой классы учились в отдельном здании, но пришли все до одного.

Перл спустилась по ступенькам, вытянула шею и стала высматривать сестру. Ученики выпускных классов были гораздо старше нее и казались громкими и пугающими. У некоторых парней была щетина, а девушки одевались так, будто уже учатся в колледже. Утром, когда Перл натягивала свою джинсовую юбку и гольфы, зашнуровывала новенькие ярко-розовые кеды со стразами и собирала волосы в хвост, она думала, что выглядит мило, но теперь чувствовала себя совсем ребенком.

– Перл! – в шуме толпы раздался крик. Обернувшись, она увидела Тану и Полину, они махали ей с другой стороны зала. Тана сложила руки рупором:

– Иди к нам!

Перл посмотрела на своих одноклассников, которые послушно шествовали в первые ряды, а потом решительно протиснулась мимо старших и села рядом с сестрой.

– Я должна быть там, – указала Перл на свою учительницу.

– Здесь будет веселее, – пообещала Полина, заговорщически улыбаясь.

На ней было черно-белое платье в полоску, ярко-оранжевые ботинки и винтажная розовая шляпка с вуалью. Странно было наблюдать за Полиной и Таной в школе – как будто смотришь на ту часть Таны, которую обычно не видно. Дома Тана готовила еду, когда папа забывал (это случалось достаточно часто), хотя знала всего три рецепта (спагетти, салат с куриной котлетой и буррито), умела заплетать косички и при этом не слишком сильно тянуть за волосы (но только если речь шла о французских косичках) и могла починить все что угодно (раковину, унитаз, любимую чашку). В школе она становилась другим человеком: расхаживала в высоких ботинках и кожаной куртке, училась вместе с мальчиками ремонтировать машины и смотрела на всех (кроме Перл и Полины) так, будто собиралась им врезать.

Тана и Полина откинулись на стульях, улыбаясь друг другу через голову Перл. Это выглядело загадочно.

– У нас сегодня особый гость, – сказала директор Вонг своим обычным тоном, в котором слышалось обещание: всякий, кто опозорит школу при госте, горько пожалеет об этом. – Сегодня мы услышим рассказ человека, оказавшегося в Спрингфилде, когда город изолировали. Ясира Баэз, спасибо, что согласились прийти и поделиться с нами своей историей. Давайте поприветствуем ее – как принято у нас в Астелл-риджинал!

Раздались громкие аплодисменты и саркастические восклицания с задних рядов. Перл наклонилась вперед, чтобы достать из сумки тетрадь и ручку, которая пахла клубникой.

На сцену вышла маленькая мексиканка в джинсах и бледно-желтой кофте. Она выглядела, как чья-то бабушка.

– Я расскажу, как все случилось. Когда военные окружили город, я ехала в Спрингфилд, чтобы забрать оттуда сестру моей бабушки. Она жила в доме престарелых и была слишком стара, чтобы вести машину. Я услышала, что военные хотят объявить карантин, но подумала, что успею ее забрать. К сожалению, мы остались внутри. Я прожила в Холодном городе два долгих года, пока не сумела найти деньги, чтобы купить себе метку у охотника на вампиров. Без помощи моей церкви у меня бы ничего не получилось, так что теперь я выступаю всюду, куда меня пригласят, чтобы вернуть долг общине.

У меня часто спрашивают, похожи ли вампиры на нас. Знаете, я играла с вампирами в шашки и сидела с ними на крыльце. Они очень похожи на людей, которыми были раньше. Но они уже другие. Вампиры – хищники, а мы – добыча. И забывать об этом нельзя.

Она очень серьезно посмотрела на собравшихся:

– В цирке есть дрессированные тигры, их учат прыгать сквозь горящий обруч. Я уверена, что дрессированный тигр очень ласков со своим дрессировщиком. Тычется ему в живот своей огромной головой. Валяется на спине, как домашняя кошка. Но если тигр проголодается, то съест дрессировщика, с которым только что был так мил.

Кто-то нервно засмеялся. Тана не смеялась. Полина встревоженно посмотрела на нее.

– Не знаю, все ли вы знаете основную информацию, так что на всякий случай повторю. Инфицированные люди – те, в чью кровь попала кровь вампира и кто чувствует Холод, – не могут инфицировать других. Они заражены, но не заразны. Понятно?

– Естественно, – вполголоса сказала Полина.

– Иначе весь мир заполонили бы вампиры, – продолжила миссис Баэз, повторяя то, что считала основной информацией.

Перл почти все это знала – или, во всяком случае, ей казалось, что она это слышала. Симптомы появлялись в промежутке времени от двенадцати часов до двух суток после укуса. Иногда людей успевали спасти до того, как зубы полностью войдут в плоть, тогда они переносили Холод в легкой форме.

Очень немногие обладали достаточно сильным иммунитетом, чтобы побороть инфекцию. Миссис Баэз рассказала об охотнике из Индонезии, которого кусали восемь раз. Его кожа была покрыта шрамами, но он так и не заразился. Охотник говорил, что все это благодаря коктейлю из змеиной крови, арака[6] и капли зараженной человеческой крови, который он пил каждое утро. Он думал, что неуязвим, пока его не укусили в девятый раз; он заразился и вскоре после этого стал вампиром.

Перл заметила, что Тана потирает руку там, где ее укусила мама. Свой большой шрам она иногда прятала, а иногда выставляла напоказ, будто говоря: «Давай, спроси меня об этом». Несколько лет назад бабушка с дедушкой отвели Перл в сторону и сказали, что у Таны могут быть проблемы с головой из-за мамы, и Перл должна за ней присматривать. Перл не всегда понимала, что это значит. Но сейчас она наклонилась к Тане и сжала ее руку.

Тана ответила на ее пожатие.

Бабушка с дедушкой не понимали, что у Таны проблемы не из-за мамы, а из-за папы. Если бы тот дал маме немного крови, вместо того чтобы запирать в подвале, ничего бы не случилось. Мама была бы жива, у Таны не было бы шрама, и все они были бы счастливы. Они могли жить в Холодном городе или переехать в Амстердам – вампиры там по-прежнему были вне закона, но никто на это не обращал внимания.

– Иногда все происходит очень быстро, – продолжала миссис Баэз. – Даже если симптомы не проявились, кровь вампира уже готовит тело к обращению. Как только зараженный выпьет человеческой крови, он станет вампиром. Обычно смерть наступает меньше чем за час, а через пятнадцать минут он снова встает – с новыми зубами, новыми мышцами и голодом новорожденного вампира. На превращение уходит много сил, и вампир не в состоянии себя контролировать, пока не утолит голод. Держитесь подальше от новорожденных вампиров, как бы хорошо вы ни знали их при жизни.

Миссис Баэз подошла к краю сцены.

– Давайте я научу вас умному слову. Кто из вас знает, что такое отвращающие предметы?

Перл не знала, но какой-то мальчик сзади крикнул: «Это все, что не любят вампиры!»

Шиповник. Чеснок, иначе – «зловонная роза». Священные предметы. Проточная вода. Боярышник. Перл уже знала все это из рассказов Хемлока в его шоу. Хотя, если верить миссис Баэз, некоторые из этих оберегов не действовали. Живя в Холодном городе, она пару раз пыталась отпугнуть вампира священным символом, но неудачно.

– Спорим, они запретили ей рассказывать обо всяких странных вещах, – шепнула Полина. – О людях, которые пьют кровь животных, чтобы остаться человеком, или пьют собственную кровь. О людях, которые месяцами хлещут виски, чтобы побороть голод.

– Это правда? – шепнула в ответ Перл. – Это помогает?

Тана пожала плечами.

– Люди пьют даже кровь вампиров, если могут ее достать, – продолжила Полина таким тоном, как будто рассказывала страшную историю. – Говорят, в Европе есть охотники, которые подсели на нее. Но она не помогает, просто не дает заразе развиваться. Это просто отдаляет начало болезни, и все.

– А теперь задавайте вопросы, – сказала миссис Баэз. – Не могу обещать, что отвечу на все, но постараюсь рассказать, что знаю.

– Почему они не выпускают из Холодного города людей, если те хотят уехать? – спросила одна девочка. – Если они не заразились, то какая разница, где им жить?

– Дело в деньгах, – ответила миссис Баэз. – Правительству дорого обходится содержать Холодные города и проводить анализы, перед тем как кого-то оттуда выпустить. Деньги надо откуда-то брать, так что их приходится вычитать из средств, отпущенных на плату охотникам. Кроме того, правительство не хочет, чтобы все люди выехали. Если они уедут, что вампиры будут есть? Себе подобных? Тогда они вырвутся наружу.

– Посмотри на директрису, – шепнула Полина. – Она чуть не взорвалась от злости.

– Вы злились, когда вас там заперли? – спросил кто-то из мальчиков.

Миссис Баэз пожала плечами:

– Я уже давно перестала злиться. Мир таков, каков есть, я могу исправить только небольшую его часть. И я делаю это, рассказывая детям правду, чтобы они не верили всему, что пишут в интернете.

Оттуда, где сидели учителя, раздался взрыв смеха.

Вдруг Тана подняла руку. Сердце Перл бешено забилось от страха. Он боялась того, что могла сказать ее сестра.

– Да? – отозвалась миссис Баэз.

Тана встала.

– А могут вампиры пить кровь друг друга?

– Что ты имеешь в виду?

– Если все люди умрут, или если вампиры съедят всех в Холодных городах и не смогут выбраться наружу, могут они пить кровь друг друга?

Миссис Баэз кивнула.

– Хочешь знать секрет? Кровь другого вампира – это лакомый кусочек. Убивая своих собратьев, они получают их силу. Так что да, вампиры могут пить кровь вампиров.

– Почему? – вырвалось у кого-то из учителей.

Перл никогда раньше не слышала ничего подобного и была удивлена.

– Это похоже на токсины, накапливающиеся в животных. К примеру, на низшем уровне пищевой цепочки токсинов очень мало… Например, в одной травинке их содержится совсем немного. Но если мышка съест много травинок, токсины из каждой окажутся в ней. Потом хищная птица съедает десяток мышей и получает все токсины, которые содержались в них. А вампиры забирают силу тех, чью кровь они выпили. И тогда понятно, почему чем старше вампир, тем он сильнее. И тем больше другой вампир может получить, выпив его кровь.

– Мы им не нужны, – прошептала Перл. Она представила себе мир, в котором нет никого, кроме вампиров с красными глазами и ледяной кожей.

– Нужны, потому что у них не может быть детей, – ответила Полина. – Без новых людей не будет новых вампиров.

– Но почему. – спросила Тана. Она так и не села обратно и не подняла руку, чтобы задать новый вопрос. – Почему они не могут есть друг друга и оставить нас в покое?

Директор Вонг встала, чтобы сделать Тане замечание, но миссис Баэз не обратила на это внимания.

– Они делают это, девочка. Едят друг друга. Едят нас. Едят все. Они выпьют весь мир, если мы им позволим.

Глава 11

Смерть правит миром:

Это лес, где жизнь плодится ей на пищу,

И крики боли услаждают ее слух.

Джордж Элиот

«Последний приют» оказался огромным торговым центром – такого большого Тана раньше не видела. А многих услуг из тех, что предоставляли здесь, в других торговых центрах никогда и не было. Здесь можно было принять душ за доллар, купить консервы, траурное платье или плащ из черной, лиловой или серебряной ткани. Еще здесь была аптека, часовня для представителей разных религий, пять ресторанов, три бара, ночной клуб и даже камера хранения, так что те, кто приезжал на автобусе, могли оставить тут вещи и спокойно ходить по магазинам или спать в похожих на гробы кабинках капсульного отеля. Из динамиков доносились евротранс-ремиксы похоронной музыки, а дверь каждого магазина украшала одна и та же надпись, мерцавшая неоновыми буквами или написанная от руки: «Открыто 24 часа».

У Таны закружилась голова: после ужасов последних двенадцати часов так странно было оказаться в безопасном, ярко освещенном месте… Середину торгового центра занимала шестиугольная комната с блестящим черным полом, скамейками под черное дерево и скульптурой в виде пронзенного деревянным колом большого сердца из красного хрусталя. На стенах висели экраны, и на каждом шла какая-нибудь популярная передача из спрингфилдского Холодного города. На одном золотоволосый вампир Люсьен Моро учил девушку танцевать вальс; на другом рыжая вампирша рассказывала, как провела ночь, а юноша-человек, прижимаясь к ее бледной коже, предлагал трубку, подсоединенную к торчащей из его запястья игле.

Туристы останавливались посмотреть на экраны. Фотографировались на фоне хрустального сердца, приобняв друг друга за плечи и неестественно широко улыбаясь. Усталая женщина средних лет раздавала розовые листовки всем, кто проходил мимо.

– Вы не видели мою дочь? – снова и снова спрашивала она. – Ей всего двенадцать. Пожалуйста, я знаю, что она была здесь. Вы не видели ее?

Поначалу людям моложе шестнадцати лет доступ в Холодный город был закрыт, но однажды охрана отказалась пропустить девятилетнюю девочку, не поверив, что ее укусили. Но девочка не врала, и погибли люди. Тесты, позволявшие определить инфекцию, стоили дорого, и приходилось полагаться на слова инфицированных, чтобы карантинная зона не потеряла смысл. После случая с той девочкой в Холодные города стали пускать всех – любого возраста и без доказательств.

Тана посмотрела на женщину, на ее усталое лицо и на листовки с изображением улыбающейся девочки. Та напомнила ей Перл. Интересно, что эта девочка ожидала увидеть по ту сторону ворот.

Ничего не замечая вокруг, мимо прошла Полночь и упала на скамейку. Обеими руками она прижимала лохмотья топика к глубоким царапинам, пытаясь остановить кровотечение.

– Я принесу бинты и все, что нужно, – сказал Зима. – Жди здесь. А ты побудь с ней, – он мрачно посмотрел на Тану.

Тана кивнула. Зима пошел к аптеке, дважды оглянувшись по дороге. Его ботинки грохотали по гранитному полу, как копыта. Мимо проходили какие-то молодые люди с рюкзаками; они остановились, уставившись на окровавленную одежду Таны и на Полночь, которая с лицом, покрытым размазанной тушью, держалась за свое кровоточащее плечо.

– Что надо? – огрызнулась Тана, как это сделала бы на ее месте Полина, и мальчишки поспешили дальше. Полночь криво улыбнулась.

– Мне жаль, что так вышло. Что тебя ранили, – сказала Тана.

– Как ты оказалась в их компании? С Эйданом и этим… другим? – спросила Полночь. В свете белых ламп ее обветренные губы казались синеватыми.

– Я была на вечеринке. Все остальные умерли, – ответила Тана. Она не ожидала, что ее слова прозвучат так просто и так страшно.

– Об этом, кажется, говорили в новостях! Это ведь случилось на севере штата?

В новостях? Тана не сразу поняла, о чем она говорит. Ей казалось, что случившееся касается только ее.

– Не знаю. Возможно.

– Правда? Вот это да! Я читала в твиттере и видела фотографии. Ты действительно там была?

Тана кивнула, не зная, что еще сказать. Слова, которые приходили на ум, не казались ей подходящими.

– Круто, – воскликнула Полночь. – А ты спаслась. Это главное.

– Ну да. Можно сказать, что мы спаслись.

– Сделай кое-что для меня, – Полночь вытащила из кармана телефон, на экране которого появилась царапина от падения на асфальт. – Подержи его, пожалуйста. У меня в сумке есть штатив, но я не хочу его доставать. Показывать все, как оно есть – вот что я обещала моим подписчикам. Просто постарайся держать телефон, чтобы картинка не тряслась.

– Хорошо. – Тана была немного шокирована. Не то чтобы ей раньше не приходилось снимать видео; Полина часто просила об этом, когда готовилась к прослушиваниям, да и дурачащихся друзей она тоже снимала. Но никогда раньше она не делала ролик с кем-то, кто истекал кровью после нападения вампира.

– И ты тоже что-нибудь скажи. Нет, правда. Ты просто должна. Всем интересно, как ты себя чувствуешь.

Тана покачала головой. При одной мысли о том, что придется рассказывать о пережитом, ее накрыло тяжелыми воспоминаниями. Уставившиеся на нее мертвые глаза. Шепот за дверью. Падение на асфальт на заправке и возвышающийся над ней Эйдан.

– Я и сама не знаю, как я себя чувствую.

– Тогда попозже, – Полночь протянула Тане телефон. – Как я выгляжу?

Тана не знала, что ответить. Полночь выглядела бледной и красивой, а еще исцарапанной и окровавленной.

– Нормально, – Тана выбрала нейтральный ответ.

– Думаю, это сработает, – Полночь скривилась от боли, откидывая разодранный воротник топа так, чтобы в кадр попали царапины. Все еще блестящие от крови и воспаленные, выглядели они жутко. – Умеешь пользоваться этой штукой?

Тана коснулась пальцем маленького изображения видеокамеры в нижней части экрана.

– Думаю, да. Ты не боишься, что родители это увидят и скажут копам, где вы? Ну, вы же все-таки несовершеннолетние…

Полночь фыркнула:

– Родители не в курсе, чем мы занимаемся в интернете. У них на это ума не хватает. Они совсем не такие, как мы. Поверь, когда они поймут, что случилось, нас тут давно уже не будет.

– Ладно, – ответила Тана и включила камеру.

– Привет, – сказала Полночь, глядя в камеру странным пристальным взглядом. – Это снова я, верная служительница ночи, путешественница и безумная поэтесса. Как много всего произошло с тех пор, как я выходила на связь в прошлый раз! Мы с Зимой остановились на отдых недалеко от Холодного города и через несколько часов окажемся внутри. Все именно так, как мы верили – если ты следуешь своему самому потаенному, самому правдивому, самому темному желанию, Вселенная расчищает для тебя путь. Мы встретили людей, предложивших нас подвезти. Вы, возможно, видели их в новостях – но об этом позже. Сначала я должна рассказать, что произошло со мной.

В этот момент вернулся Зима с бинтами и лекарствами. Полночь попросила Тану продолжать снимать, пока брат обрабатывает раны антисептиком и закрепляет марлю пластырем. Все это время она продолжала говорить, глядя в камеру, даже когда ей было больно. Закончив, она проглотила пару таблеток аспирина, а затем сказала, что должна отредактировать видео и выложить его в блог.

Тана не могла не восхищаться тем, как девушка сумела превратить случившееся в историю безумных приключений, часть Легенды о Полуночи. Из страшного происшествия получилось приключение, которому можно позавидовать. Она вполне могла представить, как сама смотрит это видео и думает, как же этой девушке повезло и какая она смелая. Но, стоя рядом с Полночью и зная правду о случившемся, Тана понимала, что Полночь рассказывала историю не зрителям, а себе самой, сглаживая самые страшные места, чтобы было не так страшно.

Очень зря, подумала Тана. Потому что все это на самом деле страшно.

– Здесь бесплатный вай-фай. Пойду поставлю ноутбук на зарядку, – Полночь махнула рукой в сторону фуд-корта, забрала у Таны телефон и направила камеру на нее. Сработала вспышка. – Найдешь меня там, когда закончишь с делами. Ты же не против, да? Тебе ведь не пришлось ничего говорить.

Тана знала, что выглядит ужасно, но плохое фото в интернете беспокоило ее меньше всего. Она устала, замерзла и боялась, что вот-вот сорвется. Заметив, что чувствует металлический запах крови Полуночи, Тана задумалась, не первый ли это симптом болезни. Или все в порядке, и ей просто нужно взять себя в руки.

– Я в норме, – Тана взглянула на витрину с футболками, – пойду приму душ.

Зима улыбнулся ей почти дружелюбно, в первый раз с тех пор, как Эйдан напал на его сестру.

– Хорошая мысль. Как знать, есть ли внутри горячая вода.

Тана хотела сказать, что еще не уверена, поедет ли она в Холодный город, но подбирала слова слишком долго и в конце концов почувствовала себя глупо. Вместо этого она неловко попрощалась.

В магазине сувениров продавались вульгарные и дешевые поделки вроде рюмок, наклеек на бампер и множества футболок – детских с надписью «ПРИМАНКА ДЛЯ МЕРТВЕЦОВ», а также больших черных с надписями вроде «В ПОСЛЕДНЕМ ПРИЮТЕ ПО НОЧАМ НЕ СПЯТ», «Я КУСАЮ НА ПЕРВОМ СВИДАНИИ», «МЕРТВОЕ ПОКОЛЕНИЕ», «НИЧТО – ЭТО НОВОЕ ВСЕ» или «Я ПРЕДПОЧИТАЮ КОФЕ С ТВОЕЙ КРОВЬЮ». Здесь были зеркала с подрисованными ранами и струйками крови, и когда ты смотрелся в такое зеркало, казалось, что тебя только что укусили. А еще подвески со словом «Холод» из крупных закругленных букв.

Когда Тана подошла к кассе, пожилая дама с короткими седыми волосами расплачивалась за консервы и пакет таблеток для очистки воды. На ней был черный костюм – вполне возможно, от Шанель, – а в руках она держала трость с золотым набалдашником, украшенную перламутровыми розами.

Дама стояла, согнувшись, и напоминала стервятника.

– Что? – обвиняюще спросила она кассира, глядя на него немигающим взглядом воспаленных голубых глаз. – Думаете, смерть только для молодых?

Тана ушла до того, как услышала ответ кассира. В следующем магазине она увидела вешалку с кружевными шелковыми ночными рубашками. Модели назывались «Разбитая невинность», «Смятый цветок» и «Разрезанное яблоко греха». Тана нашла симпатичное голубое платье, которое подошло ей по размеру, но оно стоило сто двенадцать долларов, и она не могла его себе позволить. У нее оставались при себе все те же сорок долларов. Пакет с деньгами, который ей дал Габриэль, остался на земле, рядом с машиной. Тана надеялась, что он все еще там. Если она собирается где-то спрятаться и следующие два дня ждать, не проявятся ли симптомы, ей понадобятся деньги, и неважно, откуда они взялись. И они определенно ей понадобятся, если она собирается в Холодный город вместе с остальными.

В конце концов в дальнем углу магазина обнаружилась вешалка с уцененной одеждой. Она сумела найти платье без бретелек из жатой серой ткани, примерно на размер больше, чем надо, за двадцать пять долларов. Тана купила его вместе с самым дешевым комплектом белья – алым, с дурацким черным кружевом и идиотским бантиком, – прибавив еще десятку.

Скучающий кассир, мужчина с огромными серебряными серьгами и татуировкой в виде змеи, обвившейся вокруг шеи, пробил чек и взял деньги с явным презрением. Тана понимала, что платье без бретелек выглядит чересчур откровенно, но не собиралась появиться перед вампирами в пижаме с дурацкой надписью. Одежду, в которой она была сейчас, ей хотелось просто сжечь.

Она взяла блестящую сумку с покупками, завернутыми в фиолетовую бумагу, и пошла в душ. Заплатила доллар за пятнадцать минут в отдельной кабинке и три доллара за пакетики с шампунем и гелем, крохотный набор из зубной пасты и щетки, а также полотенце размером немногим больше тряпки для посуды, которое нужно было вернуть.

В холле снаружи, где девушки и женщины сидели на скамейках, завязывая кроссовки и приводя себя в порядок, висело зеркало. Тана посмотрела на свое отражение, словно девушка напротив была другим человеком, которого она никогда не знала. В ее давно нечесаных черных волосах запутались листья и веточки, синяки под глазами выглядели так, будто ее кто-то бил, хотя виной всему была усталость. Размазавшаяся тушь только усугубляла картину. Голубые глаза казались серыми в резком свете ламп. Когда-то белое платье выглядело именно настолько ужасно, насколько она думала: потеки крови, грязь, а на подоле, там, куда попал имбирный эль, – коричневые пятна. Как минимум в двух местах были дыры, а высокие ботинки забрызганы грязью.

Но хуже всего выглядело лицо. Она заставила себя улыбнуться, но получилось неважно. Когда-то она видела в журнале подборку старых полицейских фотографий, и на одну из них – фотографию девушки – смотрела особенно долго. С той девушкой было что-то не так. Теперь Тана увидела в зеркале ту самую незнакомку. И она не выглядела как человек, у которого все в порядке.

Зайдя в кабинку, Тана повесила полотенце и сумку с одеждой на самый дальний от душа крючок, сняла ботинки, связала шнурки вместе и повесила рядом. Потом стянула с себя мамино кружевное платье и белье, бросила в угол. Мышцы затекли и болели, пальцы не слушались.

Когда горячая вода коснулась кожи, Тана застонала от удовольствия.

Она дважды вымыла волосы и тщательно разобрала их пальцами, отскребла кожу ногтями, стараясь отмыться как следует. Вода закончилась ровно через пятнадцать минут, и Тана прислонилась к кафельной стенке. Ее сердце бешено колотилось, но теперь все было в порядке.

Она больше не чувствовала озноба, не хотела напасть на женщину в соседней кабинке, ничего. Да, она устала и по-прежнему была напугана, но во всем остальном чувствовала себя как обычно. С ней все было в порядке.

Она подумала об Эйдане там, на стоянке, и о Габриэле, закатавшем рукав. Если Эйдан выпил достаточно его крови, ему может ненадолго стать лучше, но это временная мера.

Прошло почти семь часов с того момента, как ее ногу оцарапали зубы вампира. Слишком рано утешаться мыслью, что все обойдется, но Тана поняла, что надеется несмотря ни на что. Она представила себе свою комнату, представила, как лежит, свернувшись, в своей кровати, и кошка спит у нее в ногах, а Перл в соседней комнате делает уроки. Она представила, как через окна льется яркий свет, как звонит телефон. Она берет трубку, и Полина зовет ее в бильярдную, где работает тот симпатичный парень – прошлым летом они играли в дротики и посматривали на него между бросками. Она вспомнила, что когда Полина и этот парень наконец начали встречаться, все – включая Эйдана, – пришли туда и кидали в доску не только дротики, но и все, что подворачивалось под руку: кухонные ножи, вилки и даже осколки стакана, который кто-то разбил.

Это была очень странная ночь, но все-таки не такая странная, как нынешняя.

Наконец Тана вытерлась маленьким полотенцем, надела новую одежду и сложила старые вещи в магазинный пакет. Соски просвечивали сквозь тонкую ткань нового платья, но Тана не могла заставить себя надеть что-то из того, что было на ней последние тридцать с небольшим часов – и неважно, как она при этом выглядела.

Она заглянула в сумку в надежде найти там расческу или помаду – что-нибудь, что помогло бы ей хоть как-то скрыть нездоровый вид, – и заметила мигающий экран телефона. Шесть новых сообщений. Видимо, она выключила звук на вечеринке и забыла включить снова.

Выйдя из кабинки, Тана убрала телефон обратно в сумку, достала расческу и принялась приводить себя в порядок. Конечно, с ее кудрями нечего и надеяться, что волосы будут аккуратно лежать, но пока она выглядит вполне приемлемо. Потом она подошла к раковине и чистила зубы, снова и снова, пока из десен не пошла кровь.

Покончив с этим, она решила прослушать сообщения.

Первое было от отца – сначала он высказал все, что думал, по поводу ее отсутствия дома. Следующее тоже от него – он интересовался, где Тана, и сообщал о звонке из полиции. Третье – от Перл, она (с высокомерием двенадцатилетнего подростка) говорила, что папа волнуется, но она уверена, что с Таной все в порядке, но не могла бы она все-таки позвонить, потому что ей надоело слушать отца. Потом полицейский: он оставил номер, по которому нужно перезвонить, и сказал, что хочет поговорить насчет вечеринки. Затем снова сестра, она просила пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста перезвонить.

Последнее сообщение было от отца.

«У нас была полиция. Они рассказали, что случилось на вечеринке, и сказали, что только трое, в том числе и ты, смогли убежать. Поскольку ты не пришла домой и не попыталась с нами связаться, думаю, ты заразилась». – Пауза. Когда он снова начал говорить, его голос звучал уже не так твердо. – «Спасибо, что решила держаться подальше от нас, Тана. Это правильное и ответственное решение. Надеюсь, что бы ни случилось, ты позволишь нам – особенно Перл – запомнить тебя такой, какой ты была. Мы очень тебя любим, солнышко, и будем по тебе скучать, но, пожалуйста, не возвращайся домой. Никогда не возвращайся».

Ей хотелось позвонить домой, сказать, что с ней все в порядке – пока это было так, – ответить что-нибудь резкое отцу, хотя бы послать сообщение Перл.

Позволь нам помнить тебя такой, какой ты была.

Тана удалила сообщения и убрала телефон.

Она решила. Она едет в Холодный город.

Тана вымыла ботинки в раковине и завязала шнурки, мечтая никогда больше к ним не прикасаться. Правда, денег на новую обувь не было, так что выбирать не приходилось. Ботинки немного промокли, но она решила не обращать на это внимания.

На оставшийся доллар с мелочью она купила кусок пиццы и съела его, сидя на пластиковом стуле в кафе. Через проход от нее сидели какие-то парни в мешковатых джинсах, по-дружески пихавшиеся локтями.

– Надо сделать то же, что другие страны: взорвать этих трупаков к чертовой матери, – сказал один из них, ухмыляясь проходившим мимо девушкам с черной помадой на губах и фиолетовыми волосами, завязанными в хвостики. – Взорвать все Холодные города.

Одна из девушек обернулась и показала ему средний палец.

– Хочешь воевать с вампирами, придурок? Езжай в Европу. Жаль, правда, что там столько инфицированных.

– А чем не вариант? У меня будет свое шоу «Слейд убивает», и я перебью там всех вампиров. Как тебе?

– А как тебе шоу «Слейд умирает»? Я бы посмотрела.

Друзья Слейда засмеялись. Тана встала и выкинула испачканную картонную тарелку.

Она подошла к Зиме и Полуночи, сидевшим у розеток. Сестра склонилась над ноутбуком. Брат поднял глаза на Тану и стянул наушники с головы, приминая голубые волосы. Тана впервые обратила внимание на футболку под его черной курткой, с надписью маленькими белыми буквами «ХОЛОДНЕЕ ТЕБЯ». Она фыркнула.

– Ого, – сказал Зима, – так намного лучше.

– Спасибо, – она поморщилась. – Все еще хочешь, чтобы мы вас подвезли? Я пойму, если нет.

Он коснулся плеча Полуночи, заставив ее поднять голову.

– Думаю, нам стоит это обсудить. Наверное…

– Мы хотим, чтобы вы нас подвезли, – твердо ответила Полночь, готовая дать отпор брату, если будет возражать.

Зима не стал возражать.

Глава 12

И пока свой день последний не увидит тот, кто смертен,

На земле не называйте вы счастливым никого.

Софокл, «Эдип-царь»

Вампиры всегда были красивее людей: на их гладкой мраморной коже даже не было пор. Чем старше они становились, тем ярче блестели их странные глаза, а волосы напоминали шелк. Казалось, что обитающие в них демоны, силы, которые не дают телам упокоиться в могиле, очищают их в своем пламени, сжигая все человеческое, чтобы обнажить что-то лучшее. Каспар Моралес украл огонь у Прометея, а его дети разнесли пламя по всей земле.

Они были противоестественно красивы, сияя с экранов, словно падшие ангелы. И это сразу стало проблемой. Людям нравится все красивое. Даже если оно пытается их убить и съесть.

Когда инфекция начала распространяться и появились первые карантинные зоны, обнесенные стенами – возведенными на скорую руку, неспособными удержать всех, кто должен был оставаться внутри, – репортеры рисковали жизнью, взбираясь на груды обломков, чтобы показать зрителям то, на что тем так нравилось смотреть.

Ютуб, Фликр, Инстаграм быстро наполнились фотографиями зубов и крови. Когда все только начиналось, оператор-любитель выложил видео, где несколько длинноногих девушек-вампиров пили кровь потрясенного мужчины средних лет; оно за пару часов набрало несколько сотен тысяч лайков. Светские колонки писали о вампирах, которые быстро приобрели статус знаменитостей, и кровавый след делал их только интереснее.

Вампиры были дверью в мир сказок и магии. Они стали волком в лесу, который бежит к дому бабушки, боссом из видеоигры, на которого можно охотиться, не испытывая угрызений совести, чудовищем, готовым соблазнять, могучим и вечным созданием, которым мог стать каждый. Прекрасные мертвецы, прекрасная смерть. А если после кровавых оргий они и теряли свою красоту, становясь чудовищно распухшими, с лиловыми лицами, то хорошо это скрывали. Все боятся смерти, а вампиры бессмертны.

Многие хотели стать вампирами, но не у всех хватало смелости.

Каждому хотелось увидеть их, хотя бы издали.

И никто на самом деле не хотел, чтобы они исчезли.

В Америке было семь горячих точек, семь поцелуев Каспара Моралеса, семь мест, на которые обрушилась тьма. Шесть из этих городов стали Холодными и пять из них существовали до сих пор. Изо всех, кроме Сан-Франциско, шли трансляции, как правило, оплаченные корпорациями и инвесторами. Шоу об охотниках на вампиров, где действующие лица часто менялись, и шоу о самих вампирах – например, трансляции из салона Люсьена Моро, – свидетельствовали о странном перемирии между людьми и кровопийцами.

Холодные города стали тюрьмами, власть в которых принадлежала заключенным. Внутри вампиры были свободны. Но за их пределами любой вампир – неважно, прятался он, устраивал ли резню или только недавно обратился, – становился законной добычей охотников и военных.

Если кто-то жаловался, что система несовершенна, что инфекция все равно распространяется и романтизация мертвецов только усугубляет проблему, ему советовали посмотреть, насколько хуже обстоят дела за пределами Соединенных Штатов – и на то, сколько денег приносит сохранение статуса-кво.

Глава 13

Хорош будет покойничек.

Чарльз Диккенс

Когда Тана добралась до стоянки, Эйдан сидел на заднем сиденье «форда», открыв дверь и выставив ноги наружу. Габриэль склонился над ним, закинув одну руку на крышу машины, и что-то тихо говорил; заметив Тану, он замолчал. Ветер отбросил назад его волосы, похожие на встрепанные вороньи перья.

– Эй, – окликнула их Тана.

Эйдан казался уже не таким больным, его щеки даже слегка порозовели. Габриэль где-то добыл тяжелые байкерские ботинки. Тана не помнила, когда они появились, но на заправке он точно был босиком – она запомнила его босые ноги и разбитое стекло, которое он, казалось, не замечал.

Интересно, откуда у него эти ботинки…

«Пожалуйста, – подумала она. – Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, хватит на сегодня ужасов».

– Ворота Холодного города ближе, чем моя тень, – сказал Габриэль. Взгляд его винно-красных глаз остановился на новом платье и причесанных волосах Таны, словно он пытался запечатлеть в памяти ее новый образ. Она тут же вспомнила, что на ней теперь только платье без бретелек, и смущенно одернула подол. – Можете сдать меня охране, когда приедем. Слышал, за вампиров полагается награда.

Тана пристально посмотрела на Эйдана, вспоминая его слова на заправке.

– Интересно, кто бы мог это предложить?

В этот момент из-за спины Таны появилась Полночь, переводя взгляд с Эйдана на Габриэля.

– Он в порядке? – Девушка убрала голубые пряди за ухо.

– Будет в порядке, – ответил Габриэль. – Он станет новым существом, сохранив прежнее обличье.

Эйдан повернулся к Полуночи.

– Прости за все это. Ну, ты поняла… Я поеду с вами в Холодный город.

Тана хотела возразить, сказать, чтобы он не сдавался раньше времени, но чем дальше, тем труднее будет сопротивляться голоду. Эйдан был реалистом. Да и кто она такая, чтобы заставлять его отказаться от бессмертия?

Полночь слабо улыбнулась, Зима за ее спиной сердито нахмурился. Через плечо у него были перекинуты два битком набитых мусорных мешка. В руке он держал потрепанный чемодан.

После прослушивания сообщений Тану охватило какое-то жуткое спокойствие, но она предпочитала не анализировать свое состояние. Это было такое спокойствие, которое питается неправильными решениями и адреналином. Ей хотелось побыстрее начать действовать, лишь бы перестать думать о том, что выбрать. К сожалению, это чувство – желание нажать на газ вместо тормоза, – было ей уже знакомо.

Тана надеялась, что решение, которое она принимает сейчас, не того же сорта. Но она не могла представить, как умоляет отца впустить ее, не могла представить, как пытается доказать, что она не заразна, даже если это правда. И очень не хотелось расстраивать Перл.

Иногда ей казалось, что жизнь закончилась там, в темном подвале, и укус матери стал последним подлинным ощущением в ее жизни. Все остальное – пролог и эпилог, попытка притвориться, что жизнь у нее будет такой же, как у других, что после укуса она не отмечена тьмой, не обречена на тьму, не стоит одной ногой в могиле.

– Вместо денег можно получить метку, – сказала Тана, начиная наконец придумывать план, который позволит ей выбраться и выжить. – Метка дает право выйти из Холодного города. Мы могли бы получить такую. Я могла бы получить такую, если Габриэль позволит сдать его охране.

Она видела фотографии этих меток – дисков из серебра и железа с символами по наружному краю, золотой каймой вокруг отверстия в центре и, вероятно, каким-то чипом внутри.

Одна богатая наследница сбежала в Холодный город; ее семья нанимала охотников, и каждый получал для нее метки. Она же сделала из них ожерелье и каждую ночь надевала его на Вечный бал, но однажды какой-то бандит перерезал ей горло и продал метки с аукциона. Если Тана сейчас войдет в Холодный город с Эйданом и Габриэлем, у нее будет шанс выйти обратно. Но если она заболеет на свободе и ее поймают, она застрянет там навсегда.

План начал обретать смысл.

– Тана, – начал Габриэль, – ты не должна…

– Да, поезжай с нами, Тана, – перебил его Эйдан. Он улыбался той своей улыбкой, которая одновременно говорила, что без тебя он пропадет, и намекала, что он помогает тебе, предлагая то, чего тебе на самом деле хочется. – Подумай, как классно мы сможем провести там время. Полночь нам все покажет, да? Она ведь простила меня, правда?

– Не знаю. Это действительно было больно, – ответила Полночь, слегка улыбаясь ему. Но ее взгляд на Габриэля и Эйдана был сосредоточенным и голодным. Она едва не дрожала от желания стать такой, как они. Изменившейся или изменяющейся.

– Жаль, что я этого не сделал, – сказал Эйдан, глядя на нее с той же жадностью.

– Ты знаешь, чего я хочу взамен, – мягко произнесла Полночь. – Мы не бросились жаловаться. Мы доказали, что достойны. Твой друг, вероятно, голоден, и если он хочет, то может…

Габриэль схватил ее за подбородок, прежде чем она успела вскрикнуть – быстрым и страшным движением, как поднявшаяся из глубин акула.

– Если я не ошибаюсь, ты рассказала всем. Я видел твой телефон; ты думаешь, я не знаю, зачем он? Мне стоило бы выпить кровь из вас обоих и оставить ваши тела в назидание тем, кто охотится за смертью, как за сокровищем.

Щеки Полуночи порозовели, глаза подернулись дымкой желания. Она словно не слышала, что он говорит, и видела только близость его зубов. Тана, не желая того, сделала шаг вперед, захваченная тем же наваждением.

– Отпусти ее, – сказал Зима, потянув Габриэля за плечо, но тот не шелохнулся.

– Может быть, нам с Полуночью стоит показать Эйдану, что такое настоящая жажда? Как это будет, если он попробует кровь? – Габриэль сладко шептал это Полуночи на ухо, как будто влюбленный. Она слегка отшатнулась, он удержал ее. Полночь казалась сбитой с толку, на ее лице появились первые признаки паники. – Я слышу, как стучит твое сердце. Оно словно раненое животное, которое хочет вырваться из клетки и бьется изломанным телом о прутья. Какую прекрасную песню оно поет!

Тана вспомнила, что Габриэль сказал ей в машине. «Нас охватывает безумие, которое можно излечить только кровью».

Он дал Эйдану своей крови – именно это он и собирался сделать, когда Тана уходила. Эйдан чувствует себя лучше – очевидно, что-то ослабило его жажду. Но это значило, что Габриэль должен быть очень голоден.

– У нас нет на это времени, – в отчаянии произнесла Тана, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, несмотря на то что нервы были напряжены до предела. – Габриэль, нужно успеть к воротам до рассвета. Может быть, придется заполнять какие-то документы. Или стоять в очереди. Здесь опасно оставаться.

Габриэль не обращал на нее внимания. Он смотрел на горло Полуночи.

– И уж точно опасно кого-то здесь убивать, – сказала Тана громче, коснувшись его руки. Раньше, когда она вела себя спокойно и делала вид, что все в порядке, это работало. Она надеялась, что сработает и теперь. – Габриэль, надо ехать. Перестань быть монстром.

Он обернулся к ней и улыбнулся, раскрутив Полночь, словно они танцевали. Зима поймал сестру и помог ей удержаться на ногах.

– Я могу подождать еще немного, – сказал Габриэль. – Совсем чуть-чуть.

– Ключи от машины! – требовательно протянула дрожащую руку Тана.

Он порылся в карманах – удивительно нормальный жест, – и церемонно положил ключи в протянутую ладонь. Тана подняла пакет с ожерельем и деньгами, лежавший там, где она его выронила, и запихнула в сумку.

– Я не всегда буду тебе подчиняться, – тихо произнес он. – Придет ночь, когда ты попросишь меня о том, чего я не смогу дать.

Тана начинала успокаиваться, но от этих слов ее снова пронзило ужасом. Подойдя к водительской двери, она закрыла глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь прийти в себя. Затем села и захлопнула дверь. Ее опять трясло, и она злилась на себя за это.

– Да что с этими вампирами? – пробормотал Эйдан, идя к машине. – Почему они кусают только тех, кто этого не хочет?

Полночь обиженно фыркнула:

– Он хотел меня укусить.

– Но не укусил же, – сказал Эйдан, садясь на заднее сиденье.

– Полночь, – Зима коснулся руки сестры. Его голос разнесся по парковке. – Мы не обязаны с ними ехать.

Она бросила на него ледяной взгляд.

– Больше никаких дней рождения.

Тана включила зажигание, прислушиваясь к успокаивающему реву мотора и вдохнув воздух из печки, слегка отдающий горящим пластиком. Судя по светящимся цифрам на приборной доске, был уже третий час ночи. Габриэль сел рядом с ней, Зима и Полночь с Эйданом сзади. Зима забрался в машину раньше Полуночи, чтобы сесть посередине. Он надеялся защитить сестру; как будто, когда голод вернется в полную силу, Эйдану будет не все равно, на кого наброситься. Особенно если вспомнить, что он и раньше не делал особого различия между мальчиками и девочками.

Добраться до Холодного города оказалось несложно даже без карты. Достаточно было смотреть на предупреждающие знаки. На первом, после которого Тана свернула на четырехполосную дорогу, изрытую колдобинами, значилось «15 МИЛЬ ДО ЗАКРЫТОЙ ТЕРРИТОРИИ». Они ехали мимо заброшенных промышленных зон и темных заросших пустырей, на которых виднелись остовы сгоревших машин.

Поначалу отгородили треть города, но к тому времени, когда в стене появились высокие ворота, в карантине оказалось уже не меньше половины. При строительстве Холодных городов внутри оказывалось множество обычных людей. Остальные уезжали так далеко и быстро, как только могли. Дома, мимо которых они ехали, стояли с темными окнами.

Еще через пару миль Габриэль сказал:

– Вы должны меня связать.

Тана с ужасом посмотрела на него. Руки дрогнули на руле, машина вильнула. Вампир криво улыбнулся, продемонстрировав один из клыков.

– Примерно через милю будет пропускной пункт. Если я ваш пленник, я должен выглядеть как пленник. Иначе они занервничают.

– Пропускной пункт? – наклонился вперед Эйдан. – То есть копы?

– Национальная безопасность, – пояснил Зима. – Иногда национальная гвардия. Он прав, о них писали на форумах. Они спросят, что мы тут делаем. Наверное, попытаются внушить нам, что мы не имеем права ехать дальше. Но они не могут нам помешать, это пустой треп.

Полночь подняла глаза от телефона.

– Охрана считает всех, кто хочет жить внутри, отребьем, – едко сказала она.

– Ну, о нас они этого не подумают, если с нами вампир. Они решат, что мы крутые охотники, – отозвался Эйдан.

Тана со вздохом съехала на обочину. В отдалении, за деревьями, чуть ниже по склону она заметила здание «Макдоналдса» с разбитыми окнами и стенами, исписанными граффити.

– Откуда ты узнал о пропускном пункте? – тихо спросила Полночь, наклонившись к самому плечу Габриэля.

– Готовился, – ответил он и повернулся к Тане. – Когда мы доберемся до ворот, езжай домой. Смерть миновала тебя дважды. Не играй с ней в третий раз.

– Нет, она должна ехать с нами, – Эйдан влез в промежуток между передними сиденьями. – Ты ведь с нами, правда, Тана? Ты же не отпустишь меня одного?

– Для нее за этими воротами ничего нет, – сказал Габриэль. – Ты хочешь взять ее с собой как сувенир на память о том, что был человеком? Или думаешь разделить вечное проклятие с ней, чтобы облегчить его бремя?

– Кажется, она тебе нравится, – едко заметила Полночь. – Может быть, она облегчит бремя тебе, а не ему?

Габриэль посмотрел на нее так, будто хотел протянуть руку назад и свернуть ей шею. Потом откинул голову и зловеще захохотал.

– Умная девочка. Играешь с огнем, хочешь в нем сгореть.

– Полночь! – сказал Зима сквозь стиснутые зубы.

Тана вышла из машины, захлопнув за собой дверь. Багажник был наполовину открыт: Габриэль погнул замок, когда выбирался из него на стоянке. Она принялась искать цепь под сумками Зимы и Полуночи, стараясь успокоить дыхание. Габриэль поймал ее за руку, она вскрикнула от прикосновения холодных пальцев и сделала неуверенный шаг назад. Она даже не слышала, как он выбрался из машины.

– Прости, я не хотел… – Вампир замолчал, а когда заговорил снова, его голос звучал удивительно официально. – Я не умею… я отвык держать свои мысли в порядке и, возможно, мои слова слишком неловки, чтобы подействовать на тебя, – он поднял руку и легко коснулся ее волос, так легко, что она не поняла, было ли это на самом деле. – Ты смелая. И добрая. Это легко заметить: ты решилась спасти даже такое несчастное существо, как я, только потому, что я нуждался в помощи. Ты смогла справиться со всеми ужасами этой ночи. Но этого достаточно. Что бы ни толкало тебя вперед – прошу, пожалуйста, остановись.

– Ты думаешь, что я стремлюсь умереть, – сказала Тана. – Нет. Дело не в этом.

Он покачал головой.

– Я хочу только одного – не следуй за нами в Холодный город. Ты можешь любить Эйдана и считать, что спасешь его…

Тана не сразу поняла, о чем он, но потом вспомнила, как Эйдан обнял ее за плечо, знакомя с Полночью и Зимой.

– О, нет, все совсем не так. Эйдан не мой парень. Я знаю, что он так сказал, но… – Габриэль прищурился, и Тана не могла понять выражение его лица. Она продолжила, запинаясь: – Он был моим парнем, да. Но сейчас нет. А сказал он так просто потому, что это Эйдан. – Тана заглянула в заднее стекло. Эйдан и Полночь разговаривали, Зима сидел между ними, наклонившись вперед и вставляя сигарету в слишком изящный длинный мундштук. Тана вздохнула. – Он ничего не имел в виду. Мне кажется, он считает, что «его девушка» – это что-то вроде почетного титула. Как президентов продолжают называть президентами до самой их смерти, кто бы ни сидел в Белом доме на самом деле.

Габриэль попытался что-то сказать, но Тана подняла руку, заставив его замолчать. Да, она путалась в словах, но все равно должна была ему все объяснить.

– Слушай, там, на ферме, когда я прыгнула из окна, один из («монстров», – подсказало ей подсознание)… Один из них зацепил меня за ногу. Царапина неглубокая, ничего страшного, но она от зубов. Он пытался меня укусить. И укусил, хоть и не сильно.

Теперь, когда она произнесла это вслух, все стало реальным. Тана почувствовала, что ее тело охватывает дрожь.

Габриэль странно и пристально посмотрел на нее. Его красные глаза горели как угли.

– Где?

Она повернулась, показывая внутреннюю сторону ноги. Нижняя часть царапины была видна из-под короткого платья.

Габриэль сел на корточки, коснувшись холодными пальцами ноги над коленом. Тана задохнулась от неожиданности. Он слегка приподнял подол ее платья, провел рукой по коже; крохотные волоски на ее бедре встали дыбом.

Тана переплела пальцы и, прижав руки к животу, чтобы они не дрожали, заставляла себя не двигаться. Она готова была нервно рассмеяться. Так странно, что существо вроде него могло так осторожно ее касаться – существо, похожее на парня, которому она могла бы позволить коснуться своего бедра совсем по другой причине.

– Видишь, это не потому, что меня тянет к смерти, или я хочу совершить опасное путешествие, или слишком сильно ударилась головой, когда прыгала из окна.

Она поняла, что опять несет чушь, но не знала, как остановиться. Она подумала, что не брила ноги с субботы, и они, должно быть, колются.

– Когда копы поймают меня, то запрут где-нибудь и будут наблюдать. Если выяснится, что я заразилась, меня все равно отправят в Холодный город, а так я смогу получить метку и выйти назад, если окажется, что со мной все в порядке, или если заболею, но смогу как-то продержаться. И мне не придется идти туда одной. Так что, видишь, все не так глупо, как кажется…

– Тут есть небольшой прокол, – сказал Габриэль, снова проводя пальцами по коже Таны. Она прикусила губу, чтобы не издать ни звука. – Всего один, и царапина, которую зуб оставил на коже.

– Глубокая? – спросила Тана.

Габриэль отпустил ее подол, уперся руками в колени и посмотрел на нее.

– Не могу понять. Но запекшаяся кровь отдает синевой.

У Таны перехватило дыхание. Синий цвет означал яд. Синий цвет означал, что она – словно это было семейным проклятием, – скоро станет такой же, как ее мать: голодной, больной, издающей жуткие вопли. Синий цвет означал, что стоит готовиться к худшему.

– Может быть, все еще обойдется, – сказал Габриэль, но она ему не поверила. Он просто не хотел ее расстраивать.

Она услышала, как открылась дверь машины, затем смех Эйдана:

– Чем вы тут занимаетесь, ребята? Да, у нее неплохие ноги, но вы неудачно выбрали время.

Габриэль медленно поднялся. Тане было стыдно из-за намеков Эйдана и плохо от страха перед попавшим в кровь ядом. Чтобы перестать об этом думать, она принялась рыться в багажнике, доставая цепи из-под мешков Зимы и Полуночи. Тана пыталась выглядеть занятой, пряча лицо от Эйдана. Взявшись за цепь, она провела по ней большим пальцем и заметила, что звенья перевиты стеблями шиповника.

Даже сейчас она помнила, что это одна из вещей, которые должны отпугивать вампиров. Скоро она сама узнает, что правда, а что пришло из множества страшных историй, не имеющих никакого отношения к реальности.

– Эй, – окликнула она тех, кто сидел в машине. Вышло слишком громко и резко. – Есть у кого-нибудь замо2к?

Полночь выскользнула наружу.

– Думаю, в багажнике должен быть. Взяли его с собой на случай, если понадобится запереть место, где мы поселимся. Сейчас посмотрю. – Она подошла к Тане и остановилась, глядя на нее. – Все в порядке?

Тана кивнула, вытерев щеку тыльной стороной ладони. Она даже не заметила, что плачет. Полночь обернулась к Эйдану и Габриэлю, потом снова посмотрела на Тану, будто пытаясь что-то понять по выражениям их лиц.

– Его можем связать мы, – сказала она наконец. – Если ты хочешь. Тебе не обязательно это делать.

– Нет, – ответила Тана, волоча цепь к Габриэлю. – Я в порядке.

– Все в порядке, все просто замечательно, – сказал вампир, складывая руки на груди, как Бела Лугоши[7] в черно-белых фильмах; его глаза горели безумием. – Все в полном порядке, как рассыпанный песок.

Интересно, сколько усилий ему потребовалось приложить, чтобы поговорить с ней? Чтобы… как он это сказал?.. Поддерживать мысли в порядке. И насколько он безумен сейчас после этих усилий? Тана представила, как он будет разговаривать с охраной, и вздрогнула.

Неужели она станет такой же, как он – странной и далекой, словно звезда в небе?

Габриэль позволил Эйдану и Тане обернуть его цепями и туго скрепить их старым велосипедным замком Зимы. Потом, опутанный серебристым металлом, с трудом подошел к пассажирскому сиденью и тяжело упал на него.

Все сели обратно в машину, но Полночь на этот раз ухитрилась пробраться в середину, оказавшись рядом с Эйданом. Зима бросил на нее возмущенный взгляд, который Тана заметила в зеркале заднего вида.

Она чувствовала себя очень странно и держала руль дрожащими руками. Узнав, что на ее ране запеклась синеватая корка, она почувствовала, как распухает воспаленная плоть вокруг укуса, как инфекция распространяется по телу, и в венах течет не кровь, а ледяная каша.

Но в то же время теперь, когда она столкнулась с неизбежным, ей почему-то стало легче. Можно больше не бояться. Инфекции внутри нее все равно, боится она или нет.

За поворотом показался пропускной пункт – несколько пластиковых конусов на дороге и полицейская машина с включенной мигалкой.

– Скажи им, что я такой же, как вы, – произнес Габриэль, когда Тана сбросила скорость.

– Думаю, они заметят, что ты не такой же, – рассмеялся Эйдан.

– Нет, – сказал вампир, – скажи, что ты меня знаешь. Что я такой же, как вы, один из вас. Что я тоже был на вечеринке. Скажи им.

– Стоп, – раздался сзади голос Зимы. – Что? Он хочет сказать, что не был на вечеринке? Вы что, встретили его на дороге? Подобрали автостопщика, который случайно оказался вампиром?

Габриэль перевел взгляд на Зиму.

– Ты знаешь меня, – сказал он, и у Таны по спине прошел холодок. – Ты знаешь, кто я, с того момента у торгового центра, когда я повернулся и свет упал мне на лицо.

– О чем он? – спросила Полночь.

– Не знаю, – глухим голосом ответил Зима. – Ни о чем.

– Мы скажем, что его зовут Мейнард Мак-Смоллет, и он из школы через два города от нас, – усмехнулся Эйдан. – Никто его толком не знал, он держался сам по себе, но напился быстрее всех, потому что никогда не мог отказаться от кружки пива. Или Родрик Спун? Родди. По прозвищу Родстер. Он играл на клавишах в группе, но его выгнали из нескольких школ за поджоги. Да, это даже лучше. Что думаешь, Габриэль?

Но времени на обсуждение не осталось, они подъехали к полицейскому. Тот постучал в окно тяжелым черным фонарем. Тана опустила стекло, чувствуя, как громко и глухо стучит сердце.

Коп был средних лет, с сединой в коротко остриженных темных волосах, его форма не была похожа на форму местных полицейских. Обветренное лицо исказила гримаса отвращения, когда он заглянул в салон.

– Разворачивайтесь, ребята, никаких экскурсий. Давайте, езжайте отсюда…

Он направил фонарь внутрь машины и застыл, когда свет выхватил из темноты алые глаза Габриэля.

Тот ухмыльнулся, оскалив зубы.

– Видите? Мы не туристы, – сказал Зима с заднего сиденья.

Охранник отступил назад:

– Ребята, вы ненормальные. Вы сами поймали эту тварь?

– Он был… он наш друг, – сказала Тана, надеясь, что ее голос звучит убедительно. – Только что обратился. Мы везем его к воротам.

– Вам лучше выйти из машины, – охранник потянулся к поясу и снял с него что-то. Тана была уверена, что это пистолет, но он поднес ко рту рацию. – Теперь я им займусь. Господи, вы даже намордник на него не надели.

– Все в порядке. Мы сами его отвезем, – Тана посмотрела на темную дорогу впереди. В таком месте могло случиться все что угодно. Затем перевела взгляд на Габриэля, не сводившего глаз с горла охранника.

– Иди сюда и надень на меня намордник, – медовым голосом проговорил Габриэль.

– Выходите из машины, – приказал охранник. – Все. Быстро!

Тана вздрогнула. Если она сейчас нажмет на газ, то снесет конус и, возможно, зацепит бок машины охранника, но сможет проехать дальше. Она набрала в грудь воздуха и приготовилась. Тяжелый «форд» разгоняется не быстро, но остановить его нелегко. Кроме того, у них будет фора. Может быть, они даже успеют добраться до ворот, и их не арестуют.

Но прежде чем она успела что-то сделать, Зима наклонился вперед.

– Эй! – крикнул он. – У нас есть права. По закону мы можем получить за него награду. Если вы думаете, что запугаете нас, попробуйте еще раз.

Тана удивленно взглянула на Зиму.

– Черт! – шепнул Эйдан. – Как думаешь, он будет стрелять в нас? Я бы обошелся без этого.

– Твои друзья, да? – оскалился охранник, наклонившись к окну и глядя на Габриэля. – Ты знаешь, что они хотят сделать, эти твои друзья? Они тебя продадут. Трупаки вроде тебя редко приходят по своей воле.

Тана заметила, как пальцы Габриэля сдвигают цепь. Его связали не так уж хорошо. Через мгновение он сможет освободить руку, схватит охранника, затащит в машину на колени Тане и запустит клыки ему в горло. Она легко представила себе его шок, крики, алую струю, бьющую в ветровое стекло.

Вероятно, инфекция успела изменить ее сильнее, чем она думала, потому что эта картина ее не испугала. Ей стало интересно, каково было бы сомкнуть пальцы на шее копа, проткнуть зубами его кожу. Она представила себе запах: застарелый табак, соленый пот и просачивающийся сквозь поры аромат крови.

Охранник выпрямился, так что Габриэль уже не смог бы его достать, и нажал на кнопку рации. Послышался шум помех.

– Да, у меня тут машина с детишками и трупаком. Они говорят, что хотят получить за него награду. Да, он вроде в курсе. Знаю, бред, но мало ли психов…

Тана моргнула, прогоняя видения. Охранник махнул им, чтобы они ехали дальше.

Глава 14

Автор поста: Полночь

Тема: Десять вещей, которые необходимо взять с собой в Холодный город

1. Деньги. Много денег. Внутри можно меняться, но деньги все равно понадобятся, чтобы подкупать охрану и получать то, что вам нужно. Вы же копили на это, да? Берите с собой каждый пенни. Все равно не вернетесь.

2. Батарейки, зарядные устройства, удлинители, солнечные батареи, телефон, видеокамера – и, разумеется, ноутбук. Понадобятся любые источники энергии, чтобы вести трансляцию и делиться с нами рассказом о своих приключениях, а мы будем завидовать и мечтать к вам присоединиться. Кроме того, иметь рабочую связь с внешним миром попросту выгодно. Многие звезды Холодных городов были похожи на вас, когда начинали.

3. Чистые катетеры (игла и длинная полая трубка) и прочие принадлежности для внутривенных уколов (спирт, перекись водорода, дезинфицирующие средства, спички, зажигалка). Можете сложить все это в симпатичный чехол, который будете брать с собой в клубы и на вечеринки. Да, конечно, круто было бы, если бы вам все это не понадобилось, но вампиры Холодного города не укусят вас сразу же. Они обращают только тех, кто им дорог.

4. Вещи. Одежда, обувь, шампунь, духи, украшения, косметика. Берите только то, что вам действительно нравится, поскольку за воротами придется идти пешком. Но имейте в виду, что в Холодном городе труднее что-то достать. Большой чемодан может пригодиться, если вы собираетесь подобрать идеальный наряд. Представьте, как хотите выглядеть и кого впечатлить, и одевайтесь соответственно.

5. Товары на продажу – хороший алкоголь, хорошая травка, дорогие консервы, свежие продукты, одежда и лекарства (особенно ценятся антибиотики, а также аспирин и другие обезболивающие). Это поможет вам сохранить деньги, а возможно, и основательно подзаработать.

6. Дубинка и другие средства защиты. Мы знаем, какое особенное место Холодный город. Мы-то сплотились, общаясь в Сети, и нам трудно представить, что за воротами мы встретим людей на нас непохожих. А еще там нет полиции, так что придется помнить об осторожности. Местные банды считают новичков добычей, так что не стоит доверять ребятам у ворот, которые будут рассказывать об отличных местах, где можно поселиться, или о секретных клубах. Никого не подпускайте к своим сумкам и будьте готовы защищаться, если понадобится.

7. Что-то, что позволит вам выделиться – ваши изысканные стихи или ожерелье с черепом попугая, которое говорит о ваших нестандартных вкусах. Или скрипка, на которой вы играете с детства. Возьмите с собой то, что заявит о вашей уникальности. Вы ведь хотите, чтобы вампиры поняли, почему вы заслуживаете вечной жизни?

8. Контакты. Форумы позволили многим из нас завести друзей, которые уже на той стороне и могут помочь, когда мы там окажемся. Вам захочется поддерживать с ними связь и встретиться, когда вы приедете в Холодный город, так что имейте при себе нужную информацию (адреса, телефоны и т. д.) и на всякий случай распечатайте ее. Имейте в виду, одни люди охотно делятся своими связями и другими благами, а другие нет. Если у вас есть нехорошие предчувствия по поводу кого-то – пусть даже вы знаете его по форуму, – держитесь от него подальше.

9. Спонсоры и способы с ними связаться. Всегда может случиться, что ваши планы нарушатся: закончатся деньги, вас ограбят или даже ранят. Если это произойдет, вам понадобятся люди, которые смогут прислать деньги или другие нужные вещи. Не забудьте контакты родителей, бабушек и дедушек, дальних родственников, друзей, читателей вашего блога – всех, кого можно убедить помочь. Имейте в виду, что в Холодном городе вы, вероятно, получите доступ к людям, вампирам или событиям, рассказы о которых сможете продать. Это не идеальный вариант, но всем нам нужно быть к этому готовыми.

10. Друг. Поверьте мне, он вам понадобится.

Глава 15

Умереть – все равно, что высадиться на далеком берегу.

Джон Драйден

Освещенные прожекторами ворота, возвышавшиеся над кронами деревьев, было видно за несколько миль. Их построили, после того как началась эпидемия, люди, охваченные суеверным ужасом. Ворота были из священного дуба и боярышника; доски вымочили в святой воде и закрепили на них тысячи серебряных символов всех религий мира. За воротами виднелись руины концертных залов, заводов, шпили церквей. Они были освещены тусклым светом и покрыты толстым ковром плюща. Холодный город не был похож на тюрьму. Казалось, ворота ведут в какой-то древний храм или заколдованную страну. Тана видела их в новостях, но съемка с вертолета не передавала всего величия сооружения.

За поворотом показался пост охраны. Он казался маленьким и неприметным, как будка при въезде на платное шоссе. Двое охранников в тяжелых бронежилетах стояли перед ним и курили одну сигарету на двоих. Они посмотрели на машину, когда фары показались из темноты, но даже не попытались поднять огнеметы.

– Остановись там, – Зима коснулся плеча Таны и указал на полосу потрескавшегося асфальта, уходившую в высокую траву. Там как попало были припаркованы другие машины, некоторые были покрыты толстым слоем пыли. Распечатанный на принтере листок, прибитый к фонарному столбу, извещал, что парковка тут временная. Металлический знак под ним гласил: «ЗАКРЫТАЯ ЗОНА. ВЪЕЗД ПО ПРОПУСКАМ».

Тана остановила «форд» рядом с облезлым микроавтобусом. Судя по цифрам на приборной доске, до восхода оставалось меньше двух часов.

– Я подойду к охране и выясню, что нужно сделать, чтобы сдать его в Холодный город, – сказала она, обернувшись назад. – Зима, пойдем со мной, ты лучше знаешь, что говорить.

Зима подозрительно покосился на Эйдана. Тот подмигнул ему.

– Держи, – не обращая на них внимания, сказала Тана и отдала ключи Полуночи. – Если что-то пойдет не так, убирайся отсюда до рассвета.

– Нет, – сказал Габриэль, освободив руку из цепей. – Если и будут проблемы, то я буду в их центре.

– Скоро рассвет, – напомнила ему Тана. – И перестань распутывать цепи. Пока мы не войдем внутрь, они должны быть на тебе. Ты все еще наш пленник, помнишь? Это твой план.

Он покачал головой:

– Ты требуешь повиновения? А что, если мне суждено сгореть? Позволишь ли ты мне это сделать, когда я сочту нужным?

Если его ленивая безумная полуулыбка и ярко-красный свет в глазах что-то значили, каждое произнесенное слово было серьезным. Он явно искал неприятностей. Но почему он утверждал, что Тана имеет право позволять или запрещать ему что-то? Этого она понять не могла.

Полночь схватила Тану за руку и стиснула пальцы:

– Только не слушай, что они будут тебе говорить, хорошо? Возьми метку. Что бы ни случилось, она того стоит. Мы войдем в Холодный город как герои, понимаешь? Нас еще несколько месяцев будут обсуждать в Интернете.

– Осторожнее, – напомнил Зима сестре, кивнув в сторону Эйдана, сделавшего невинные глаза, и в сторону Габриэля, уставившегося в темноту и думавшего о том, о чем может думать голодный вампир, цитирующий старых английских поэтов.

– Ну уж нет, – хихикнула Полночь. – Осторожность мы оставили дома, вместе со сдержанностью и нормальностью.

Тана вышла из машины и сделала глубокий вдох, предоставив брату и сестре выяснять отношения. Как странно: такое далекое, заброшенное место, но здесь слышна музыка, усиленная динамиками, и пахнет едой, которую готовят за стеной. Впрочем, не только едой. Она чувствовала запах горящего дерева, пластмассы, и еще один – сладковатое зловоние, в котором не сразу распознала запах гниющей плоти. Тана тут же вспомнила, как сидела на ковре в доме Лэнса, а вокруг лежали трупы друзей.

– Зима, – сказала она, – пойдем.

Некоторое время он стоял неподвижно и смотрел на сестру, будто пытаясь взглядом высказать все, что не успел произнести вслух. Полночь нервно теребила колечко в губе. Наконец Зима вздохнул, выбрался из машины и захлопнул за собой дверь.

– Чем быстрее мы вернемся, тем меньше шансов, что случится что-то плохое, – попыталась успокоить его Тана. Она тоже нервничала.

– Ты действительно пойдешь с нами в Холодный город? – спросил Зима, догнав ее на пустой черной дороге.

– Да. Думаю, да – она сделала глубокий вдох. Было несправедливо не предупредить о том, какой опасности они подвергают себя, находясь рядом с ней. – Возможно, я заразилась. Возможно. Через несколько часов буду знать точно.

Зима изумленно посмотрел на нее:

– Возможно?

– И в этом нет ничего хорошего, – ответила она. – Не надо смотреть на меня так, как будто это хорошо.

Зима достал из серебряного портсигара еще одну черную сигарету, вставил в мундштук и зажег. Запахло миртом и лемонграссом.

– Хочешь? – спросил он, обдумывая что-то. – Они травяные.

Тана покачала головой. Она не хотела, чтобы было видно, как у нее дрожат руки.

Охранники наблюдали за ними. Один курил, опершись на огнемет. Второй направил оружие прямо на Тану. Оба скучали.

– Все в порядке? – спросил охранник.

– М-м-м, – ответила Тана, – вроде того. Мы хотели узнать, как сдать вампира за награду. Полицейский на пропускном пункте звонил вам…

Охранник бросил сигарету на бетон и затоптал ее.

– Так у вас там вампир? – они с напарником обменялись многозначительными взглядами.

– Похоже на то, – ответил Зима, затянувшись сигаретой из лакированного мундштука.

Охранник опустил огнемет и тоже оперся на него. Он склонил голову набок, оценивающе разглядывая Тану и Зиму.

– Понятно. То есть, если я перейду дорогу…

– Просто скажите, как это работает, – перебила его Тана. – Мы хотим войти внутрь, все мы, и нам нужна метка.

– Что, правда? – спросил второй охранник. – Компания детишек хочет в зону карантина, где живут уроды и кровососы? Вас часто роняли в детстве? Ваши мамочки вас не понимают?

– Говорите, нас там ждет плохая компания? – Зима постучал по мундштуку, стряхивая пепел, и презрительно посмотрел на охранников. – Мне кажется, что здесь компания еще хуже.

Охранники усмехнулись.

– Контора там, – один из них указал на административное здание рядом с воротами. Оно было построено из камня, всего с одним окном и дешевой хлипкой дверью. – Надоело жить – давайте, вперед! Только заполните сначала бумаги. А если вы привезли вампира, поздравляю. Только убедитесь, что это не ваш приятель в красных контактных линзах.

Они опять засмеялись, явно считая, что Тана и Зима не представляют никакой опасности.

– Спасибо, вы нам очень помогли, – отозвалась Тана с сарказмом и двинулась в указанном направлении.

Из-за стены раздался пронзительный вой; он был больше похож на вой животного, чем человека. Тана вздрогнула. Зима оглянулся на машину и глубоко и судорожно вздохнул. Через некоторое время вой затих. Зима замедлил шаг.

– Почему этот вампир тебя слушается?

– Габриэль? – Тана пожала плечами. – Понятия не имею.

– Должна же быть какая-то причина? – Зима потушил сигарету о стену.

– Он был закован в цепи, когда я его нашла. Эйдан слышал, как другие вампиры говорили, что за ним охотится… э-э… Клык, который убил журналиста в Париже. Не помню, откуда он. Вроде бы у Габриэля с ним проблемы.

Мышка-мышка…

– Клык Айстры? И Габриэль его враг? – переспросил Зима со странным выражением лица. – Это он тебе сказал?

– Он помог мне там, в доме. И продолжает помогать нам, ты не забыл? – ответила Тана, не понимая, почему защищает Габриэля. Зачем ей это вообще нужно? Зима и его сестра так любили вампиров, что хотели стать такими же, как они. Так почему же Зима считает ее ненормальной из-за того, что она освободила Габриэля?

– Не обижайся, но я правда не понимаю, – продолжал Зима. – Готов поклясться, он стал вампиром давно, задолго до эпидемии. Старые вампиры ненавидят людей, особенно таких, как мы с Полночью – всех, кто стал вампиром за последние десять лет; всех, кто хочет быть вампиром. И вот он позволяет нам его связать и по доброй воле соглашается быть запертым в Холодном городе. Что-то не складывается.

«Мне приходится прикладывать огромные усилия, чтобы мои мысли оставались ясными», – сказал Габриэль, пока они ехали. Она видела, чего ему это стоит, видела его, когда он выглядел потерянным и когда казался смертельно опасным.

– Не знаю, – произнесла она. – Но он хотел сюда приехать, так что это он делает не для нас.

Зима задумался на мгновение, потом открыл дверь конторы и пропустил Тану вперед. Наверху звякнул колокольчик.

И тут Тана вспомнила, что Габриэль сказал Зиме: «Ты знаешь меня. Ты знаешь, кто я, с того момента у торгового центра, когда я повернулся и свет упал мне на лицо». Кто он? Откуда Зима его знает? Тана запаниковала, подозревая, что Зима играет с ней, но не могла понять, как именно.

Флуоресцентные лампы на потолке заливали комнату резким светом, заставившим Тану на мгновение зажмуриться. Стойка из дешевой фанеры «под дерево» была завалена кипами разноцветных бланков. С обеих сторон стойки свисали две ручки, примотанные к грязным шнурам еще более грязной изолентой. По тут сторону стойки стояли четыре металлических стола, но занят был только один. Крупная женщина в ярком платье с большими сюрреалистическими маками медленно, словно у нее болели колени, поднялась. Ее седые волосы были собраны внушительным узлом на затылке.

Она некоторое время смотрела на Тану и Зиму, затем все же подошла к ним.

– Чего хотите, ребятки? Четыре часа ночи. Разве вам не положено спать?

– Мы хотим сдать вампира и получить за него награду, – неуверенно ответила Тана. Она была не готова к тому, что попасть в Холодный город проще, чем получить водительские права.

– Охотники на вампиров из детского сада? – подняла брови женщина.

Тана вздохнула.

– Нам нужны бланки, чтобы войти внутрь, и мы хотим обменять вампира на метку.

– Хотите навсегда лишиться всех прав? – женщина покачала головой, ее голос звучал устало. – Не валяйте дурака. Вам нечего делать в Холодном городе. Возьмите деньги за вампира и живите дальше. Ведь одной метки недостаточно, чтобы вы двое могли выбраться.

Тана посмотрела на часы.

– Нас четверо, не считая вампира, так что, пожалуйста, дайте нам бланки. Мы знаем, что делаем.

Женщина вздохнула:

– Все так спешат навстречу смерти… Придержите-ка коней. Две ночи назад мы приняли женщину с тремя детьми – можете себе это представить? – так что бланки должны быть где-то тут. Нужно только найти печать.

Пока она рылась у себя на столе, Зима обошел комнату и остановился у доски объявлений, сплошь покрытой листками. В большинстве из них предлагали вознаграждение за особо опасных и знаменитых вампиров. Некоторые были от родителей, которые хотели вернуть своих детей, и умоляли охотников согласиться на предложенную цену. Кое-кто предлагал принять в качестве платы недвижимость, машины, старые обручальные кольца, акции и даже зловещее «Все, что у нас есть. Все, что захотите. Все что угодно».

– Ты не видела трансляцию Матильды пару лет назад? – неожиданно спросил Зима, поворачиваясь к Тане. Шипы на его голове торчали уже не так бодро, подводка под одним глазом размазалась, как будто он, забывшись, потер его.

Тана покачала головой.

– Вампирша Матильда приехала в Холодный город и случайно заразила девушку. Вообще-то девушка сама хотела заразиться, но это неважно… Матильда держала ее взаперти, пока Холод не прошел, и все эти безумные двенадцать с половиной недель снимала на видео. Поразительнее всего были моменты, когда Матильда садилась перед камерой и рассказывала, что это такое – быть вампиром. Рассказывала о людях, которых убила, о том, какой была их кровь на вкус, о том, что видела все по-другому, о том, что была другой. Она предупреждала, что жизнь вампира – не Вечный бал и не то, что показывают в трансляциях из Холодного города. В ней нет ничего гламурного, ничего… особенного.

Тана внимательно смотрела на него.

– И ты все еще хочешь стать вампиром? Ну, вы ведь за этим сюда пришли?

– Да, – Зима говорил твердо, но в его глазах стоял ужас. Он выглядел как человек, которого засасывают зыбучие пески, и он знает, что если попытаешься выбраться, будет только хуже. – И это стало реальным именно благодаря Матильде. Странно, да? Но если в этом нет ничего гламурного или особенного, то, может быть, и я так смогу. Я знаю, этого хотят все, кто сюда приезжает. Большинство умирает, ничего не получив. Их используют как пищу, как фабрику крови. А если они сами становятся вампирами, то довольно быстро понимают, что новая жизнь ничем не лучше старой.

Тана молчала.

– Ты думаешь, что и нас ждет то же самое? Ты ошибаешься! – продолжал Зима.

– Я ничего не думаю, – сказала Тана.

Зима раздраженно вздохнул и продолжил:

– Полночь первой начала сходить с ума по всему этому. Бессмертие, темный дар – ты бы видела ее комнату, когда ей было двенадцать. Она исписала стены стихами о вечности, все полки были завалены зубами животных и конфетами в виде гробиков. Она оклеила комод страницами, вырванными из книг Эдгара По, и обрызгала их своей кровью. Зато я первым стал читать форумы и блоги и знакомиться с ребятами, которые хотели сбежать в Холодный город. Потом Полночь решила, что надо сделать собственный форум, где мы могли бы обсуждать все это серьезно – и в конце концов мы поняли, что должны соответствовать или заткнуться. Так что мы знаем, что делаем, и если ты думаешь…

Он резко замолчал и сорвал со стены листок.

– Что это? – спросила Тана.

Женщина снова подошла к стойке, чему-то кивая и бормоча себе под нос. Она положила перед ними несколько разноцветных бланков.

– Поймите, это не то же самое, что ваши обычные капризы! Нельзя уходить туда только потому, что вам грустно. Или потому, что вы молодые и глупые. Это ведь навсегда.

– Спасибо за предупреждение, – холодно сказала Тана, забирая бумаги.

– У вас же нет вампира, правда? А это не шутки! Предоставление ложной информации считается уголовным преступлением. Вы должны предъявить вампира. Или его голову, если вы его убили.

– О, вампир у нас определенно есть, – задумчиво ответил Зима, бросив быстрый взгляд на дверь. – Надо бы позвать остальных. Тана, может, ты начнешь заполнять бумаги?

– Ладно, – озадаченно сказала она.

Выходя из помещения, он сунул ей в руку смятый листок – тот самый, который сорвал со стены.

– Я не знал, клянусь, – шепнул он. – Я подозревал, да. Но, клянусь, не был уверен.

Тана пыталась сосредоточиться на том, что говорила женщина: она объясняла, что нужно для подтверждения личности и где Тана должна встать, чтобы сделать фото, и показывала, где ставить подпись, – но не могла. Она смотрела на листок и разглаживала его, как будто надеялась, что фотография изменится.

Семьдесят пять тысяч долларов за поимку или убийство Клыка Айстры. Но потрясла ее не сумма вознаграждения, а изображение. Это была копия копии, но Тана сразу узнала Габриэля. Он стоял в шикарном костюме на парижской улице и выглядел так, будто явился прямиком из девятнадцатого века: накрахмаленная рубашка, черный галстук-бабочка, шляпа на черных кудрях. Это был Габриэль, который, усмехаясь, смотрел прямо в камеру и в его глазах пылал с трудом сдерживаемый огонь. Это был Габриэль, сжимавший в руке трость так, будто хотел ударить фотографа по лицу.

Сначала Тана подумала: какая забавная ошибка! Клык охотился за Габриэлем, он вырвался из своей клетки под Парижем, чтобы найти его. А потом вспомнила: когда Эйдан рассказывал, как вампиры за дверью грозили отвезти Габриэля к Клыку, Габриэль сказал, что это не совсем так. Вампир пытался поправить Эйдана, но она не обратила на это внимания.

«Это не совсем так», – сказал он.

Клык Айстры, безумный вампир. Она вспомнила то размытое видео. Его голова была закинута назад, лицо залито кровью, и она не запомнила черты его лица. Помнила только чудовище, которое смеялось и смеялось, охваченное животным безумием. Божественным безумием.

Глава 16

Говорят, что смерть освобождает нас от любых обязательств.

Мишель Монтень

С праздниками Тане обычно не везло. Приезжали родители матери, обнимали Тану и Перл, говорили: как жаль, что мама никогда не увидит, как они выросли и какими красавицами стали. Другие бабушка с дедушкой – родители отца, – обычно отпускали обидные замечания о состоянии дома и мятых платьях девочек. Вздыхали по поводу переваренных зеленых бобов или подгоревшего жаркого. Тана слышала, как поздно вечером они говорили отцу, что тот должен снова жениться – это даст его дочерям стабильность и повысит их самооценку. И это поможет Тане забыть.

Отец вырос в Питтсбурге. В пятнадцать лет он подделал документы, чтобы вместе с отцом и братьями работать на одном из двух оставшихся в городе сталелитейных заводов. Он много работал и сумел оплатить два года учебы в колледже, где изучал управление бизнесом. Затем поступил в государственный колледж в Филадельфии, а чтобы платить за учебу, работал санитаром в больнице.

С матерью Таны он познакомился, возвращаясь домой после салюта в День независимости. Она плавала в городском фонтане, где ее друзья из училища искусств рискнули только намочить ноги. Она была похожа на прекрасную нимфу с картины, которую он видел как-то на занятиях в колледже. Идиотски улыбаясь, он прямо в одежде залез в фонтан, чтобы сказать ей об этом. Через несколько месяцев они поженились.

Он любил ее больше жизни. Она была полна энергии – ураган, который, впрочем, иногда впадал в глубокую депрессию. В остальное время она была полна жизни.

Без нее – как центра существования, – отец Таны чувствовал себя потерянным. Что бы ни говорили его родители, он не собирался жениться снова. Иногда он пытался с кем-то встречаться, но это быстро заканчивалось. Он приходил домой и шел в свою старую спальню – которая не менялась со дня смерти жены, – а потом возвращался на диван в рабочем кабинете, где спал с того же дня. Праздники проходили невесело.

Отец Таны верил, что надо поступать правильно, и будь что будет. Много работать, оставаться честным, делать то, что должно быть сделано. Поступать правильно потому, что это правильно. И он считал, что правильные вещи и поступки по силам каждому, если найти хоть минуту, чтобы подумать об этом.

Когда его жену укусил вампир, и у нее началась лихорадка, и кожа стала холодной, и она умоляла не доносить на нее, он знал, что делать. Ему было все равно, что пишут на плакатах, выпущенных правительством, и говорят по телевизору, призывая соблюдать карантин. Богачи платили частным больницам за то, чтобы их близких запирали в отдельных палатах. А такие, как он, превращали подвалы своих домов в тюрьмы с укрепленными дверями и тяжелыми цепями.

Он был убежден, что запереть в подвале заболевшую Холодом жену – правильно; так он и поступил. Не дать старшей дочери истечь кровью и умереть тоже было правильно. Чтобы сделать это, надо было убить заразившуюся жену, так что он перерубил ей шею лопатой.

Он не дрогнул, не отступил. Он не хотел этого делать, но все равно сделал. Несмотря на то, что это было чудовищно. Несмотря на то, что теперь он жил прошлым, двигаясь по жизни словно навстречу урагану. Он так погрузился в свое горе, что забывал сходить в магазин или выключить плиту, после того как разогрел себе обед.

Тана иногда думала, не было ли у него фантазий, похожих на те, которые преследовали ее: не мерещилось ли ему, что его тоже укусили, и теперь он и его любимая жена-вампир все еще вместе. Вместе охотятся и плавают в фонтанах под огромной яркой луной.

Взрослея, Тана считала, что у них с отцом мало общего. Она даже не была уверена в том, что он тогда поступил правильно. Но сейчас она думала об отце и не знала, хватит ли ей сил поступить правильно.

Глава 17

Если оказаться очень близко от смерти, она может тебя поцеловать.

Дебра Уингер

Зима вернулся с Габриэлем, который из-за цепей едва передвигался. Эйдан и Полночь стояли рядом, поддерживая его и не давая упасть. Зима тащил их с Полночью багаж: мусорные мешки и чемодан. Охранники, подняв огнеметы, сопровождали всех в контору. При ярком свете Тана заметила, что один из них выше другого, с россыпью прыщей на подбородке. Под носом у второго охранника рос пушок, который со временем обещал стать светлыми усами. Они больше не смеялись, выглядели встревоженными, более того – потрясенными. Уже несколько недель им не приходилось напрягаться на работе. И, вероятно, уже несколько месяцев они не видели настоящего вампира.

Габриэль шел, опустив голову, волосы падали ему на глаза, но, оказавшись рядом с Таной, он поднял лицо и улыбнулся так, как будто отлично проводил время. Она посмотрела на него, словно видела его в первый раз: и черную футболку, туго натянутую на груди, и черные джинсы, едва державшиеся на бедрах, и твердый взгляд алых глаз. Эта одежда принадлежала не ему, поняла Тана. Она так плохо сидела на нем, потому что он украл ее. Вероятно, снял с кого-то мертвого. Все это принадлежало не ему.

Сердце Таны оглушительно забилось. Она подумала об ожерелье со сломанной застежкой, которое лежало на дне ее сумки, о деньгах, о новых ботинках. Сколько людей он убил с тех пор, как выбрался из клетки?

«Клык Айстры, – думала она. – Это Клык Айстры. И он убил много людей. Очень много».

Полночь улыбалась, держа Эйдана под руку, словно они собрались на вечеринку; ее волосы были откинуты назад. Зима сжал губы, стараясь не сказать лишнего. Женщина за стойкой вытащила пластиковую карту, висевшую у нее за пазухой на ремешке.

– Я отведу их в комнаты для оформления.

– Кто претендует на награду за вампира? – спросил прыщавый охранник.

– Видимо, я, – ответила Тана, слегка подняв руку, как в школе. На мгновение она подумала: а что, если назвать его имя и потребовать полную награду? Этих денег хватит, чтобы отправить Перл в колледж. За Клыка Айстры могут дать и деньги, и метку. Может быть, у нее даже будет свое шоу: «Охотница из старшей школы». Она едва не фыркнула от смеха.

– Отведите ее в комнату номер шесть, – сказал другой охранник седой женщине.

– Что вы собираетесь… – начала Тана.

– Не беспокойся, – произнес Габриэль, улыбаясь. – Я люблю сюрпризы.

Он закрыл глаза. Длинные темные ресницы легли на щеки. Он потянулся, цепи упали на пол с громким звоном, в ярком свете стали видны все мышцы жилистого тела. Он, казалось, готовился к схватке, хотя выглядел совершенно безмятежным. Слишком безмятежным, чтобы быть чьим-то пленником.

Вероятно, если она назовет его имя, он убьет всех, включая Тану. Или просто мрачно пожмет плечами и смирится с предательством. Тана не хотела ни того, ни другого. В детстве она иногда думала, каково это – встретиться с вампиром, который прожил много столетий? Ей казалось, что это все равно что познакомиться с очень старым человеком, который много повидал и может рассказать немало странных историй – начиная с Французской революции. Но сейчас, узнав Габриэля, она поняла, что каждый новый день не прибавлял ему возраста и опыта, а только отдалял от человеческой сущности. Он не выглядел старше, чем в день своей смерти; он выглядел абсолютно другим.

– Сюда, – дрожащим голосом сказал охранник и подтолкнул древнего вампира прикладом огнемета. Тана задержала дыхание, но Габриэль послушно прошел в указанную дверь. Тану повели в другую сторону, к лифту.

Женщина отвела ее в маленькую грязную комнату, выложенную кафелем. Примерно полчаса Тана просидела там в одиночестве на старой деревянной скамейке. Она хотела позвонить Полине, разбудить и рассказать правду, но телефон не находил сеть. Наконец пришел еще один охранник, с покрасневшими глазами. Он выглядел усталым, как будто его только что подняли с постели. От него пахло сигаретами и ополаскивателем для рта; редкие волосы, еще влажные после душа, были зачесаны через всю лысину.

– Ну что же, – сказал он, садясь рядом с Таной. За ухом у него торчал карандаш, в руках он держал блокнот. – На севере штата произошло нападение вампиров. Они устроили там настоящую бойню. Ты что-нибудь об этом знаешь?

– Я была там, – вероятно, это ему было известно, потому что выражение его лица не изменилось. Казалось невероятным, что всего сутки прошли с тех пор, как вампиры забрались на ферму Лэнса, и всего десять часов с тех пор, как ее ногу оцарапали чьи-то зубы. – Мне повезло, я осталась жива. И Эйдан тоже. Он заразился, но, по крайней мере, он жив.

Тана подумала, что не стоило говорить об Эйдане, но охранник кивнул, как будто все это уже было ему известно.

– А второй?

Она начала отвечать, но потом подумала о смятой бумажке в кармане и о словах Габриэля перед первым постом. «Скажите им, что знаете меня. Что я такой же, как вы, один из вас, с вечеринки». Разумеется. Он прятался на самом виду – поэтому приехал с ними, поэтому помогал им. Он хотел проскользнуть в Холодный город как простой, только что обращенный юноша. Габриэль не хотел, чтобы кто-то знал, что он – чудовище с кладбища Пер-Лашез.

Сама того не желая, она вспомнила, как он, весь в крови, смеялся и как улыбнулся, глядя на охранников. Может быть, идея убить всех в этом здании показалась ему забавной, но он приехал в Холодный город с какой-то целью. И эта цель требовала, чтобы никто не знал о его появлении.

– Габриэль? Он тоже с вечеринки. Он учился в какой-то частной школе. На вечеринке он заразился, потом выпил моей крови и обратился. Мы не знали, куда идти, так что я привезла их сюда.

– Сдаться – это их идея?

Тана кивнула.

– Они не хотели, чтобы кто-то пострадал.

Она засомневалась, не слишком ли заметно, что она врет.

– А что насчет Дженнифер и Джека Гэн? Говорят, вы подобрали их у «Последнего приюта».

Тана улыбнулась. Такие обычные имена. Как раз такие, которые могла бы презирать Полночь. Тане показалось, что она узнала важную тайну.

– Да, это так, – сказала она. – Они показались мне симпатичными. И у них есть связи в Холодном городе. Они предложили помочь нам устроиться внутри, если я их подвезу.

– Ты совершаешь ту же ошибку, что и они, – нахмурился охранник. – Девочка, у тебя шок, какой бывает у любого, кто выжил после катастрофы. Не стоит сейчас принимать серьезные решения. Почему бы не позвонить твоим родителям, чтобы они тебя забрали? Можешь подумать о том, чтобы поехать в Холодный город позже, если ты этого действительно хочешь.

– Но я же получу метку? – Тана подняла подбородок вверх. – Так что я смогу выйти.

– Твои друзья мертвы. Я понимаю. Я видел фотографии. Наверное, это было ужасно. Но эти твари там, за стеной. Они помнят, что такое быть людьми, они притворяются людьми, но они больше не люди. Здесь карантин, а не парк развлечений. Даже с меткой тебе придется сдать кровь на анализ, чтобы выйти наружу. Никто из инфицированных не выйдет наружу. Ни при каких обстоятельствах. Ни один инфицированный и ни один кровопийца. Никогда. Даже с меткой. И там, внутри, много людей, которым хватит сил и злости убить тебя за эту метку. Там внутри есть отчаявшиеся люди, готовые на все.

– Я знаю, – сказала Тана.

Он кашлянул и грустно посмотрел на нее:

– У меня дочь, твоя ровесница. Скажи мне, почему ты хочешь попасть туда? Назови мне хоть одну причину, и я от тебя отстану.

«Я скорее всего заразилась», – подумала Тана. Это заставит его заткнуться. Но она не хотела видеть, как изменится выражение его лица, после того как она это скажет. Не хотела, чтобы он смотрел на нее, как на живого мертвеца.

Она сделала глубокий вдох.

– Дело не в том, что я хочу туда идти, – начала она, пытаясь связать слова, которые будут отчасти правдивыми, дать ответ, который не могла дать самой себе. – Нет, не так. Часть меня хочет этого. Мою мать укусили, и я иду тем же путем, которым могла пойти она, если бы обратилась. Я хочу видеть, что там. – Тана закатала рукав, показав охраннику шрам на руке, изуродованную бледную кожу, неровную плоть. – И теперь мне кажется, что я шла сюда всю жизнь, сама не зная об этом.

Это было правдой. Не всей правдой, но Тана надеялась, что попытки заставить ее передумать на этом прекратятся.

– Жди здесь, – сказал он, помолчав, затем встал и вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь. Тана подумала, что, возможно, это была психологическая экспертиза. Она слышала о том, что теперь ты должен доказывать свою вменяемость и объяснять, зачем идешь в Холодный город.

Раньше, чтобы попасть туда, нужно было иметь водительские права – даже если их действие приостановлено, – или идентификационную карточку, чтобы доказать, что тебе больше шестнадцати. Но теперь правила изменились.

Теперь отказаться от своей прежней жизни было проще простого.

Тана сидела в маленькой комнатке, смотрела на экран телефона, следя за тем, как идут минуты, приближая рассвет. Дверь открылась, вошла женщина из конторы.

– У тебя есть с собой контрабанда? – задала она вопрос и провела досмотр, как сотрудник безопасности в аэропорту, когда срабатывает металлодетектор. Тана не знала, что считается запрещенным, но у нее с собой и так почти ничего не было. Она покачала головой. Женщина протянула ей маленький коричневый конверт из плотной бумаги, перевязанный лентой.

– Вот твоя метка, бумаги, в которых сказано, что ты получила награду за вампира, и свидетельство о том, что лишена всех гражданских прав. Все ясно?

– То есть, если я захочу выйти из Холодного города, мне нужно будет вернуться к воротам и показать метку?

Женщина довольно долго смотрела на Тану.

– Ты никогда оттуда не выйдешь, милая. Так что не переживай об этом.

Тана почувствовала себя растерянной и молчала, пока шла за охранницей по короткому коридору. Женщина коснулась магнитной картой пластинки рядом с дверью, и дверь распахнулась. За дверью стояла Полночь, облокотившись на стенку следующего коридора. Растянутые мусорные мешки висели у нее на плече, чемодан стоял у ног. Голубые волосы были откинуты назад; кожа вокруг глаз казалась красной и припухшей, как будто она плакала.

– Вы обе, в ту дверь! – сказала женщина. – На другой стороне будет камера для сканирования сетчатки. По очереди посмотрите в нее.

Так они и поступили. Камера представляла собой небольшую линзу в бетонной стене. Тана остановилась и смотрела внутрь, пока не сверкнула вспышка, затем отошла в сторону. Когда Полночь остановилась рядом с ней, дверь с тихим шорохом закрылась. Раздался металлический щелчок. Герметичная дверь, догадалась Тана. С этой стороны на двери не было ни ручки, ни даже пластины для магнитной карты. Она огляделась и увидела в другой стене дверь с маленьким окошком из бронированного стекла в центре. На мгновение Тане показалось, что седая женщина посоветовала ей не думать о возвращении, потому что сейчас из стены вылетит дюжина стрел и убьет их. Но затем раздался громкий щелчок, и из динамиков донесся голос:

– Покиньте комнату через противоположную дверь, которая сейчас открылась. Вы попадете в шлюз внутри карантинной зоны. Когда вы окажетесь там, дождитесь, пока я опущу вас вниз и открою ворота. У вас будет три минуты, чтобы войти в город. Если вы не сделаете этого в течение трех минут, вас вынудят войти силой.

– Не беспокойтесь, – крикнула Полночь. – Мы сами хотим отсюда убраться.

Тана фыркнула, они с Полночью обменялись усталыми улыбками. Затем она подошла к двери и толкнула ее. На мгновение замерла, потрясенно глядя наружу. За дверью, раскачиваясь, высоко над Холодным городом висела клетка из толстых железных прутьев. Там, где она крепилась цепями к стене, прутьев не было. Полночь прошла мимо, шагнула в клетку, бросила вещи на пол и села рядом.

– Иди сюда! – крикнула она. – Или ты боишься высоты?!

– Теперь да, – Тана сделала глубокий вдох и шагнула вперед.

Клетка качнулась, и Полночь схватилась за прутья, испуганно посмотрев на Тану. Та старалась не смотреть вниз. Они находились на высоте четвертого или пятого этажа. Из этой странной птичьей клетки можно было видеть крыши нескольких зданий. Кое-где над городом поднимались струйки дыма, а в здании, которое когда-то было церковью, мерцали разноцветные огни. Это была картина распада, величественные руины. Небо над городом светлело, на востоке оно уже стало бледно-голубым и золотым, хотя на западе еще горели яркие звезды.

Светало быстро.

Справа, у ворот, лежали тела. Пять тел, аккуратно уложенных в ряд и обернутых в грязные простыни. Двое юношей волокли в конец ряда шестое тело на куске брезента. Один из них поднял голову и посмотрел на клетку, но Тана не смогла разглядеть выражение его лица.

Клетка начала опускаться, скрежеща металлом о металл. Тану замутило. Полночь вскрикнула от удивления. Когда клетка отделилась от стены, сверху опустилась дверь и закрылась с ржавым скрипом. Тана никогда не видела подобного сооружения, пришедшего, казалось, из другого времени.

– Дурдом, – неуверенно произнесла она. Полночь тоже выглядела потрясенной.

– Они не хотят, чтобы в стене была дверь, которая ведет прямо в город.

Улицы внизу выглядели пустынными, хотя несколько зевак остановились поглазеть на их спуск. Тана смотрела на город. Ей казалось, будто она погружается в совершенно чужой и в то же время знакомый мир. Она видела его в новостях, в роликах, снятых теми, кто сбежал сюда, и на фотографиях смелых журналистов. Она смотрела на почерневшие, обугленные остовы старых зданий, на то, что когда-то было витринами магазинов. Теперь по стеклам разбежалась паутина трещин, пустые рамы были затянуты пластиковыми мешками и одеялами. И надо всем этим поднимались угловатые очертания домов, шпили, освещенные разноцветными огнями, купола зданий, пульсирующие от гремящей внутри музыки. Это был одичавший город.

– Эй! – Полночь указала куда-то вниз. – Смотри, наши парни!

Тана медленно повернулась, стараясь не раскачивать платформу. Эйдан, Зима и Габриэль находились в другой клетке, висевшей чуть ниже. Она медленно раскачивалась, как маятник, но не опускалась. Габриэль стоял, держась за прутья, и смотрел на оранжевое зарево на востоке, улыбаясь краешком губ.

– Похоже, наша сломалась, – крикнул Эйдан.

– Они так поступают с вампирами, я слышала, – тихо сказала Полночь, кивнув в сторону стены. – Они будут ждать, сколько смогут.

В полумраке Тана разглядела на стене, сложенной из каменных блоков, следы копоти. Они поднимались вверх, как будто здесь что-то горело.

– Выбирайтесь оттуда, – крикнула Тана, – я думаю…

Габриэль сорвал дверь клетки с петель. Полночь вскрикнула от неожиданности. Только что вампир смотрел на небо – и вот уже голыми руками разорвал металл. Тана видела искореженные петли, растянутые, как мягкая карамель, и лицо Габриэля, преображенное силой. Его рот распахнулся, обнажив клыки. Когда он поднял на нее глаза, голод исказил его черты; Тана была рада, что сейчас далеко от него.

Вампир спрыгнул на землю легко, как кошка. Через несколько мгновений клетка с девушками тоже ударилась о землю, Тана упала на колени. Дверь открылась с громким жужжанием. Полночь выбралась наружу, волоча мешки, а ее брат спустился по обрывку цепи, как по канату.

Они стояли там, где раньше была кольцевая дорога. Теперь это место было похоже на заасфальтированный пустырь, заросший кустами и сорняками. Эйдан спустился последним, неуклюже упав на землю. Он встал, отряхнулся и с ужасом оглянулся на стену, как будто только сейчас осознал, что все произошедшее реально.

– Быстрее, – сказала Полночь, помогая брату подняться. – Быстрее. Нужно валить отсюда.

– Куда мы? – спросил Эйдан, когда они побежали. Он протянул руку Тане, и она потянула его вслед за Полночью и Зимой.

Асфальт давно покрылся глубокими трещинами и выбоинами. Приходилось все время смотреть под ноги. Тана бежала рядом с Эйданом так быстро, как только могла. Когда она оглянулась, Габриэль все еще был с ними. Его лицо ничего не выражало.

«Он должен быть очень, очень голоден, – подумала Тана. – Очень, очень, очень голоден».

За ними наблюдали из окон домов, из-за занавесок и ставен. Наблюдали, пока они пробирались через горы мусора, мимо крыс, разбегающихся при их приближении, и мух, поднимавшихся жирным туманом с гниющих объедков и полуразложившегося трупа собаки. Они свернули на узкую улицу. Полночь и Зима, тащившие свои мешки и чемодан, выглядели потрясенными.

Пробежав половину квартала, Полночь наклонилась и, тяжело дыша, уперлась руками в колени. Волосы упали на лицо, в тени они казались еще темнее.

– Надо понять, где мы, – сказала она.

– Скоро рассвет, – Тана отпустила руку Эйдана и прислонилась к кирпичной стене. Она тоже устала. Здание напротив было все разрисовано граффити – драконами, но Тана в полумраке различала только отдельные детали.

Полночь опустилась на колени и открыла чемодан:

– Минутку. У нас есть карта. Я скачала планы города, которые ребята выложили в сеть.

– Все должно было быть по-другому, – без всякого выражения произнес Зима.

Тана понимала, что он говорит не с ними. Возможно, он вообще ни к кому конкретному не обращался. Габриэль подошел к ней. В темноте Тана плохо его видела. Он казался просто симпатичным парнем, высоким и жилистым. Она опять подумала о смятой бумажке, лежащей в сумке. О его клетке под кладбищем Пер-Лашез. Сколько он там пробыл? Сколько уже лет он выглядит точно так же, как сейчас? Сто? Двести? Чувствует ли он ход времени? Может быть, забыв это ощущение, люди теряют разум?

– Я должен идти, – сказал Габриэль, откинув назад черные волосы и глядя на Тану с искренностью сумасшедшего или пьяницы. – Ты же будешь осторожна, правда? Этот город голоден.

– Ты уходишь? – спросила Тана. Она знала, кто он и на что способен, и должна была почувствовать облегчение, но ей не хотелось, чтобы он уходил. При мысли, что она останется одна с Эйданом, Полночью и Зимой, ей почему-то становилось не по себе. – Уже почти рассвело. А ты даже не знаешь, куда идти.

Он улыбнулся ей настоящей улыбкой, той, которой настоящие юноши улыбаются настоящим девушкам.

– Обо мне уже очень долго никто не беспокоился.

Полночь стояла неподалеку и смотрела на планшет. Он освещал ее лицо снизу так, будто она собиралась рассказывать историю о привидениях.

– У них есть друзья, – начала Тана.

– У меня тоже есть друг, – сказал Габриэль. – И я собираюсь его убить.

– О, – она отступила на шаг. Он был в бегах, как и прежде, хотя теперь причина была иной. Она вспомнила вампиров с фермы Лэнса. Они наверняка хотели вернуть его обратно, на кладбище Пер-Лашез, и снова пытать, пока он не утратит разум навсегда. Однажды ему удалось сбежать, но Тана сомневалась, что у него это получится еще раз.

– Не дай им себя поймать, – сказала она твердо, насколько могла.

Вампир задумался, явно удивленный ее словами, затем снова улыбнулся, склонив голову в неглубоком поклоне, как будто знал все, что она не произнесла вслух:

– Путешествовать с тобой было приятно, и ради этого стоило отложить дела. Но больше медлить нельзя.

В это время Полночь подняла голову:

– Отлично, я поняла, куда идти. Это недалеко, – она закинула мешок на плечо и двинулась вперед. – Пошли, – бросила она Тане и Габриэлю.

Эйдан последовал за ней, обеспокоенно поглядывая на небо.

– Тана, – окликнул Зима, – мы уходим.

– Помнишь, что ты сказал в машине? – спросила Тана Габриэля. – Те, кого любит смерть, не умирают.

– Меня она не любит, – выражение его лица изменилось. Он положил руку Тане на плечо. Его глаза блестели, как драгоценные камни, когда он наклонился к ней. – Но позволь мне получить кое-что на прощание. Кое-что, чего я не заслуживаю.

Тана инстинктивно отшатнулась, думая, что Габриэль собирается ее укусить. Но затем, потрясенная, поняла, чего он хочет на самом деле. Его губы коснулись ее, легко, словно давая шанс оттолкнуть. Тана закрыла глаза и притянула вампира к себе.

Она не должна была хотеть этого.

Когда он поцеловал ее снова, ей пришлось надолго задержать дыхание – ведь ему не нужно было дышать. Габриэль был осторожен, но Тана все равно почувствовала, как острые клыки коснулись ее нижней губы. Холод прижавшегося к ней тела заставлял сильнее ощущать жар собственного.

Габриэль выпрямился и коснулся пальцами губ:

– Я уже забыл, как это приятно.

Сердце Таны билось все быстрее, и это биение эхом отдавалось по всему телу. Все плыло перед глазами. Ей хотелось, чтобы он почувствовал то же, что и она – кайф от нарушения запретов. Хотелось дать Габриэлю то, что ему очень понравится, но о чем он не мог и подумать. Что-то, что покажется ему неправильным. Что-то, чего он хочет на самом деле.

– Поцелуй меня еще раз, – шепнула она, потянувшись к нему и запустив пальцы в его волосы. Она не узнавала себя.

Не в силах сопротивляться, вампир наклонился к Тане.

Она прикусила себе язык. Сильно, так что боль прошла волной по телу, превратившись во что-то близкое к удовольствию. Когда она приоткрыла рот навстречу его губам, тот был полон крови.

Габриэль застонал, почувствовав этот вкус, его красные глаза распахнулись с удивлением и проблесками страха. Он схватил Тану за предплечья и прижал к стене. До сих пор он был осторожен, но не сейчас, когда яростно впился в ее губы. Она испытывала восторг, смешанный с испугом. Он целовал ее безумно, жестоко. Боль в языке куда-то ушла. Она впилась пальцами в его спину. Их тела так сильно прижались друг к другу, что он должен был чувствовать каждый удар ее сердца. Раньше Тана боялась его, но теперь куда больше боялась себя.

Габриэль с ярко-красными губами отшатнулся от нее. Вытер рот тыльной стороной ладони, на коже остался кровавый след. Он смотрел на Тану с выражением, похожим на ужас, как будто видел в первый раз.

– Ты опаснее, чем рассвет, – сказал он и, прежде чем Тана успела ответить, исчез в удлинявшихся с наступлением утра тенях.

Глава 18

Я хочу полностью истратить себя к тому моменту, когда умру.

Джордж Бернард Шоу

Когда Габриэль был молод, Россия приближалась к закату золотого века. Надвигалась революция, но аристократы, беседовавшие на идеальном французском в роскошных гостиных за бокалом шампанского, предпочитали не замечать этого. Модные книги воспевали самоубийство, декаданс и романтическую меланхолию.

Двадцатилетний Габриэль, которого тогда звали Гавриилом, унаследовал чувственные губы и горящие глаза деда, но характер юноши не соответствовал полученному наследству. Он был средним ребенком: младшая сестра Екатерина блистала красотой и умом, как бриллиант в императорской короне, а старший брат Александр не вылезал из долгов. Александр был пьяницей, игроком и бонвиваном. Каждая из этих привычек обходилась сама по себе недешево, но вкупе они грозили семье разорением.

Граф, их отец, уже три года лежал в могиле, когда мать попросила Габриэля поговорить с братом, надеясь, что тот опомнится и умерит свои аппетиты. Но Александр ни в чем не хотел себя ограничивать. Особенно после того, как он унаследовал титул и земли.

– Ты – хороший сын, – говорил он брату. – Одного такого в семье вполне достаточно, тебе не кажется? Двое – уже перебор.

– Если хочешь, я поменяюсь с тобой местами, – отвечал Габриэль. – Безответственность – удел младшего сына.

Но Александр ничего не желал слышать. А мысли Габриэля были слишком заняты другим, чтобы продолжать споры. Он влюбился в девушку по имени Роза, с которой его познакомила сестра друга. У нее были светло-карие глаза и волосы цвета гречишного меда. Когда она впервые застенчиво взглянула на него и слегка улыбнулась, он понял, что не может дышать.

Потом он никак не мог вспомнить, о чем они разговаривали – помнил только, что отчаянно пытался ей понравиться. И это ему удалось. Роза благосклонно приняла его ухаживания. Ее отцу, флегматичному владельцу завода, нужно было выдать замуж нескольких дочерей, и он считал, что титул и связи Габриэля помогут поправить его финансовое положение.

Любовь захватила Габриэля как ни одно чувство прежде. Он был пьян от любви. Писал Розе длинные письма о красоте ее глаз, в которые вставлял строки, украденные у Тютчева. Он выпросил у матери разрешение подарить девушке сапфировое кольцо, хотя его можно было продать. Стал уделять больше внимания своей одежде, замечая потертые манжеты и полы пальто.

Чем дольше продолжалось это увлечение, тем больше оно раздражало Александра.

– Ты выставляешь себя на посмешище из-за дочки фабриканта, – сказал он как-то за ужином. – Одно дело – брак по расчету, но зря ты лезешь из кожи вон ради этой…

Может быть, Александр скучал по своему ответственному и рассудительному брату. Может быть, думал, что Габриэль не понимает, как глупо выглядит, и надо выставить его еще бо2льшим глупцом, чтобы он наконец это заметил. Как бы то ни было, он соблазнил Розу.

И теперь она рыдала, сидя на обитом шелком диване, и молила о прощении. Габриэль стоял, как громом пораженный. В его душе бушевала буря, он боялся пошевелиться. Ему казалось, что он начнет крушить мебель и бить окна, пока не разнесет все в щепки и осколки. Запрокинув голову, он расхохотался злым, жестоким смехом. Юноша, которого знала Роза, никогда так не смеялся. Словно где-то глубоко внутри него вспыхнуло пламя, которому до сих пор не давали разгореться.

– Несчастная! – воскликнул он, когда Роза нетвердыми шагами выходила из гостиной и, остановившись на пороге, так посмотрела на него, как будто это он предал ее.

Она пойдет к Александру, понял Габриэль. Несколько минут он сидел, уставившись в стену, и пытался взять себя в руки. Наконец он встал, собираясь навсегда покинуть дом. Проходя мимо открытой двери в библиотеку, он увидел Розу: закрыв лицо руками, она стояла на коленях в море пышных юбок. Александр смеялся и говорил, что никогда не женится на девушке, которая уже доказала свою неверность. Она неправильно его поняла, он ничего не обещал. Ему просто было интересно, какую жену выбрал себе брат. С чудовищным, отвратительным злорадством Александр разбивал ее надежды. Он обесчестил ее и гордился этим.

Габриэль дождался, пока Роза выйдет, ничего не видя от слез, и вызвал брата на дуэль. Его голос дрожал, и Александр смотрел на него, как на щенка, который пытается показать зубы. Потом взял графин и плеснул себе водки.

– Ты смешон, – сказал он.

Габриэль вышиб стакан у него из рук и дал брату пощечину. Александр отшатнулся, потом поднял руки в знак того, что сдается, и согласился встретиться с Габриэлем за час до рассвета в дальней части поместья. Потирая покрасневшую щеку, он беспечно улыбался. Он отлично стрелял и участвовал в тринадцати дуэлях, из которых вышел без единой царапины. Габриэль часто был его секундантом: стоял рядом и готовил пистолеты.

Вероятно, кто-то из слуг подслушал их и рассказал обо всем графине. Вечером она пришла в спальню Габриэля и умоляла отменить дуэль. Когда он отказался, мать сказала, что пойдет к Александру и будет просить его извиниться за смертельное оскорбление.

– Я не прощу его, – сказал Габриэль. – И я все еще хочу жениться на этой девушке, понимаешь?

– На Розе? – дрожащим голосом переспросила графиня. – Но ты не можешь!

– Я женился бы на ней, даже если бы не любил ее. Просто чтобы доказать Александру: он не может отнять у меня то, что я не хочу отдавать. Я женился бы даже ему назло. Но я люблю Розу.

Графиня ушла, заламывая руки.

Лучи солнца, похожие на языки оранжевого пламени, уже пожирали темноту на востоке, когда Александр явился на место дуэли. Он был пьян, едва стоял на ногах. Двое друзей поддерживали его, чтобы он не упал. Габриэль был один, мерил шагами снег, на его плечах сверкал иней.

– Ганя! – воскликнул Александр. Казалось, он счастлив видеть младшего брата. – Давно ждешь?

Габриэль покачал головой:

– Нет. Не долго.

– Ты не можешь стреляться, – произнес Владимир, один из друзей Александра, поддерживая того под руки.

– Иди к черту, – отвечал Александр, отталкивая друга. Он достал пистолет и, размахивая им, заковылял к Габриэлю.

– Братишка хочет стреляться! Пускай! Я-то думал, у него духу не хватит. Давай, Ганя! Стреляй! Чего ты ждешь?

– Саша еле стоит на ногах, – крикнул Владимир. – Опомнитесь!

«Он и это хочет у меня отнять», – подумал Габриэль. Александр не принимает всерьез дуэль. Не принимает всерьез младшего брата. И он, Габриэль, теперь стоит перед выбором: застрелить мертвецки пьяного или жить с позором. Александр будет смеяться над ним. «Не настолько я был пьян, – скажет он. – А даже если и так, что с того? Не будь ты маменькиным сынком, ты бы…»

Габриэль поднял пистолет и выстрелил брату в сердце.

Минуту, показавшуюся вечностью, для него не существовало ничего, кроме обжигающего руку пистолета и крови Александра, алеющей на снегу, как россыпь рубинов. Никто не произнес ни слова. Габриэль бросил оружие и направился к дому. Он чувствовал себя холодным как снег, по которому шел.

К вечеру известие о смерти Александра достигло ушей Розы. Обезумев от горя, она бросилась в прорубь и утонула. Мать Габриэля, лишившись одного сына, не захотела терять другого: она отдала ему все оставшиеся драгоценности и отправила в Париж, чтобы он избежал ареста.

Там, в Париже, он исполнил пророчество, запечатленное в его чувственных губах и страстных глазах, исполнил то, что было написано в его крови. Его брат был порочен, он собирался стать еще хуже. Его брат пил вино, он будет пить абсент и проигрывать в карты собственные ботинки. Александр был распутным, и Габриэль намеревался превзойти его, не отказываясь от самых грубых, чудовищных, развратных предложений. Не отказываясь ни от чего.

Так он познакомился с Люсьеном.

Глава 19

Земли холодной холодней

Дыханье у меня;

Коснувшись глины моих губ,

Не проживешь и дня.

Баллады Чайлда, баллада 78, «Неспокойная могила»

Эйдан стоял у выхода из переулка и смотрел на Тану, подняв брови и неодобрительно поджав губы. Полночь усмехалась, уткнувшись в телефон, а Зима сверлил Тану нетерпеливым взглядом. Ветер подхватил волосы Полуночи и Зимы; пряди взметнулись к небу, как языки голубого пламени.

– Очень интересно, – кисло заметил Зима.

Тана провела рукой по лицу. Мысли были в полном беспорядке. Ясно было только одно: ей очень стыдно. Лицо горело, прокушенный язык болел, напоминая о том, что она сделала.

– Вы меня ждали…

Эйдан шагнул к ней и улыбка исчезла с его лица:

– Эй, с тобой все в порядке? Что он с тобой сделал?

У нее, должно быть, очень странное выражение лица, если Эйдан так реагирует, подумала Тана. Полночь закатила глаза, как будто он сказал что-то смешное.

– Думаю, раньше ты была хорошей девочкой, – сказала она Тане. – Всю жизнь была хорошей девочкой, пока не открыла для себя кое-что плохое, и оно тебе понравилось.

– Ты ее совсем не знаешь, – проворчал Эйдан и снова повернулся к Тане. – Он тебя укусил?

Она покачала головой. Чем больше она думала о случившемся, тем глупее себя чувствовала. Да, наверняка она заражена, но это ведь не значит, что она должна желать чего-то… подобного. Габриэль был голоден и безумен, и запросто мог выпить всю ее кровь – прижать к стене и прокусить шею. Она играла с огнем.

«Умная девочка. Играешь с огнем и хочешь в нем сгореть», – так, кажется, сказал Габриэль Полуночи.

Тану охватила страшная усталость. Они добрались до Холодного города, но теперь ей хотелось лечь прямо здесь, среди мусора, и закрыть слипающиеся глаза, как будто вокруг ничего больше нет. Она сделала все, чтобы спасти мир от себя и Эйдана – точнее, от того, чем они могут стать. А теперь на нее обрушилось отчаяние.

Она не хотела заболеть. Не хотела думать о вкусе собственной крови или о том, что если надавить на ранку, этот вкус вновь наполнит ее рот. Тана потерла шрам на руке и представила, каково было бы впиться зубами в кожу – как сделала ее мать, пытаясь отгрызть ей руку. Поднеся запястье ко рту, она опомнилась.

Зима вздохнул, взял ее под руку и повел вперед:

– Ты уверена, что он тебя не укусил? Ты какая-то странная.

– Я в порядке. Понимаешь, я просто не думала… – наконец сказала она, идя по потрескавшемуся тротуару и виновато улыбаясь. – Я даже не думала, что им вообще такое может нравиться.

Зима слегка улыбнулся:

– Выглядела ты так, как будто…

– Ладно, ладно! – Тана подняла руки, пытаясь остановить его. Она вспомнила, как смотрела на рот Габриэля, испачканный кровью Эйдана. Там, на заправке… Тогда ей хотелось поцеловать его. Но это была просто безумная фантазия, порожденная стрессом. Странная, но безобидная. Он бы даже никогда не узнал…

– Разве ты не смотрела трансляции? – спросил Зима. – Вампирам нравится все, что избавляет от скуки. Все что угодно.

Тана встряхнула головой, пытаясь прекратить разговор, и вздрогнула.

– А вот и фото влюбленной парочки, – сладко пропела Полночь, протягивая телефон. Было не очень хорошо видно: просто две прижавшиеся друг к другу тени. Выделялись только скулы Габриэля и его пальцы в волосах Таны. Видимо, свет из окна над ними помешал сделать четкий снимок.

– Лучше сотри, – сказала Тана, покраснев, и потянулась за телефоном. – Все равно ничего не разобрать.

– Я так не думаю, – засмеялась Полночь и отпрыгнула в сторону. Она явно была довольна, что ей удалось поддеть Тану. – Пока ты так бурно прощалась, я нашла место, куда нам идти. Тут недалеко. Мой друг Руфус живет на одной из переименованных улиц. На Полынной.

Тана кивнула, пытаясь улыбнуться. Ей нужен сон. Нужно как следует выспаться.

– Веди, – сказал Эйдан. Его кожа странно блестела, он был бледен, словно его кровь остывала и ему скоро придется красть чужое тепло.

На тротуаре стояло несколько машин. В одной на заднем сиденье среди мешков с мусором лежала женщина, завернутая в плед. Жива ли она? Тана не видела, чтобы плед поднимался или опускался. Другая машина полыхала ярким пламенем, в небо поднимался едкий черный дым.

Мимо прошли две девушки, поддерживая друг друга: они явно возвращались с вечеринки. У одной в волосах были зеленые ленты, разорванное платье второй было обсыпано золотыми блестками. Туфли они, похоже, потеряли, их ноги были в синяках и следах от уколов, но выглядели они довольными и словно не замечали ничего вокруг.

Совсем рядом кто-то закричал, затем послышался еще один голос, и еще один. Три разных голоса, не умолкая ни на мгновение, сливались в чудовищную мелодию. Босоногие девушки остановились, обернувшись на звук, но тут же пошли дальше, тихо разговаривая друг с другом.

Полночь прикусила губу с серебряным колечком и тряхнула головой. Эйдан закрыл глаза, будто наслаждаясь звуком.

– Пойдем, – сказала Тана, сворачивая в заваленный мусором переулок, туда, откуда раздавались крики. «Вот в чем моя проблема, – сказала она себе. – Если где-то опасно, я иду прямиком туда».

– Ты уверена? – спросил Зима, но все-таки пошел следом.

Через несколько кварталов они оказались на площади. По периметру стояли люди, некоторые держали в руках белые цветы. В центре, под давно неработающим светофором, на коленях стояли трое вампиров: мужчина, женщина и девочка. Они кричали, сгорая на солнце. Их волосы пылали, кожа темнела и осыпалась, как хлопья краски со старого деревянного дома. Под кожей виднелось что-то ярко-алое, как будто вампиры состояли из раскаленных углей, а не из мышц и связок. Крики сменились стонами, стало тише. Двое из толпы попытались подойти к ним, и вампирша внезапно выпрямилась. Тана заметила, как блеснули клыки, прежде чем она упала в облаке черного дыма и пепла. В толпе раздался тихий вздох, кое-кто отошел подальше.

– Я знаю, что это за место, – шепнул Зима. – Площадь самоубийц.

На секунду Тане показалось, что она ослышалась. Ее замутило от ужаса.

– Помнишь видео с вампирами, которые горят на солнце? Скорее всего, это снято здесь, – он указал на камеру, установленную на одном из окон. Потом кивнул в сторону толпы. – Люди приходят посмотреть, как они умирают. Каждое утро. И надеются, что вампир их заразит либо поделится деньгами или информацией. Я слышал, они бывают щедры перед смертью. А иногда убивают кого-нибудь из зрителей. Просто так, от нечего делать.

– Но почему они хотят умереть? – спросила Тана.

Полночь смотрела на умирающих вампиров, презрительно скривившись:

– Большинство не хотели становиться вампирами. Они не могут смириться с тем, что приходится пить кровь, или что они навсегда застряли в Холодном городе. Многим не удается пережить то, что они совершили после обращения. Не все достойны этого дара.

«Не все они чудовища», – подумала Тана. Ей стало лучше, когда он поняла, что не все вампиры бесчеловечны и неспособны испытывать жалость, страх или раскаяние. Но иногда у них просто нет выбора.

– А еще бывает, что кому-нибудь из них все надоедает, – подхватил Зима. – Так умирают старые вампиры. Им становится лень добывать себе пищу, и они голодают.

Полночь сердито посмотрела на него, и он осекся. Тана поняла, что она пытается напомнить брату о его роли. Они должны поддерживать созданный образ: прекрасные создания, которые иногда снисходят до людей, но ни в ком, кроме друг друга не нуждаются и служат друг другу отражением. Тана видела, что Полуночи не нравятся слова Зимы. Не нравится мысль, что нет никаких гарантий, что, став вампирами, они будут счастливы.

– Поговоришь об этом с Люсьеном Моро, – сказала Полночь, словно напоминала брату о чем-то. – Мы собираемся повеселиться на одной из его вечеринок.

Эйдан отошел в тень, как будто ему мешал солнечный свет. Возможно, он пытался представить себя одним из них, думал, сумеет ли с этим справиться, достоин ли он?

– Почему же все так? – тихо, как будто про себя, спросила Тана, не ожидая ответа. Взрослые вампиры перестали двигаться, но девочка, теперь больше похожая на кучку раскаленных углей, еще шевелилась и подергивалась. То, что от нее осталось, трескалось и распадалось. Люди стали бросать белые цветы, стараясь попасть в нее.

– Что это, традиция? – спросила Тана.

Зима пожал плечами и отвернулся. Он притворялся, что все это его не касается, но выглядел бледным и больным. Видеть своими глазами горящего вампира – совсем не то же самое, что смотреть видеоролик. Слышать крики, отражающиеся от стен – совсем не то же самое, что слушать вопли из колонок. Все по-другому, когда чувствуешь запах горелой кожи и волос.

– Ну, зато теперь мы сориентировались, – сказала Полночь. Ее лицо светилось блаженным спокойствием, как будто она наконец почувствовала уверенность в будущем. – Теперь мы легко найдем Руфуса.

Тана взяла Эйдана за руку, переплела свои пальцы с его. Он выхватывал взглядом людей из толпы, следил за ними, потом переключался на других – как гепард, выбирающий жертву в стаде газелей.

Они прошли еще несколько кварталов по городу, залитому утренним светом. Впереди шли Полночь и Зима, искавшие нужный дом. Часть улиц сохранила прежние названия, на других таблички были замазаны и поверх появились новые: Путь Дракона, Двор Абсурда, Бесконечный переулок, бульвар Мясников… Нумерация тоже сбивала с толку: одни дома были пронумерованы обычными цифрами, но как попало, другие – клинописью, третьи – буквами. На некоторых домах висели знаки, состоявшие из геометрических фигур и алгебраических символов.

Это были в основном таунхаусы, но среди них стояло несколько промышленных зданий из кирпича и церковь. Одно из витражных окон было разбито, а на двери зеленой светящейся краской кто-то написал: «ГНИЛЬ». Улицы были пустынны, но Тане все время казалось, что кто-то наблюдает за ними из окон. Они прошли мимо порыжевшего газона; в засохших кустах лежало что-то похожее на тело. Эйдан остановился. Почувствовав вонь разложения и прокисшего вина, Тана дернула его за руку.

– Голод возвращается, – сказал Эйдан. – Я чувствую, как он раздирает мой желудок. Все было в порядке, но теперь я не уверен, что долго продержусь.

Тана кивнула. Она тоже не знала, долго ли продержится.

Пройдя еще немного, Тана заметила, что на нее смотрит темноволосый парень, который сидит на коньке высокой крыши. На нем не было рубашки; цветные татуировки почти полностью покрывали смуглые руки, на одной из которых сидел ворон-альбинос, склонив набок белоснежную голову с желтоватым клювом. Даже снизу Тане было видно, как поблескивают розовые глаза птицы.

– Эй, – окликнул ее Зима. – Мы пришли.

Тана обернулась. Полночь, бросив мешок с вещами на тротуаре, поднималась по ступенькам дома на противоположной стороне улицы. Дом был трехэтажным, с полуразвалившимся балконом. Темно-серые стены облупились, из-под верхнего слоя краски просвечивала старая, бледно-голубая. Крохотный газон перед домом, покрытый пожухшей травой, был весь в проплешинах.

Тана снова посмотрела на крышу, но парень с вороном исчез.

– А хозяева знают… обо мне и Эйдане? – спросила она, остановившись на лестнице. – Мы ведь теперь не самые безопасные гости.

Полночь, прищурившись, посмотрела на Тану и постучала в деревянную дверь.

– Это не проблема, – бросила она через плечо.

Дверь приоткрылась, насколько позволяла цепочка. Полночь что-то сказала, дверь захлопнулась, а потом распахнулась настежь. На пороге появился парень с наполовину выбритой головой. Он был похож на пирата. Или на принца. Многослойная одежда из кожи и струящегося хлопка, пальцы, унизанные кольцами, на шее – длинные ожерелья из кости и серебра… Он церемонно пригласил их внутрь.

Вслед за остальными Тана вошла в дом, который давно обветшал. По потолку расползлись пятна плесени, свечи отбрасывали дрожащие тени на закопченные стены. Окна были плотно занавешены. Высокая девушка с волосами цвета меда, в светло-розовой винтажной рубашке, почти не отличавшейся цветом от ее кожи, сидела на викторианской кушетке с драной обивкой. Неподалеку на вытертом диване сидела темнокожая девушка с алыми волосами, собранными в пучок, из которого торчала деревянная палочка. На ней были черные джинсы и военный мундир. В комнате стоял запах трав и спирта – такой сильный, что обжигал нос. Вдоль одной стены выстроились банки и картонные коробки: персики в сиропе, морковь с горошком, говяжья тушенка.

– Это мой друг Руфус, я вам о нем говорила, – Полночь коснулась плеча парня с наполовину выбритой головой. Она была в восторге от встречи.

– Добро пожаловать, – улыбнулся ей Руфус, – располагайтесь.

Полночь подошла к дивану и улеглась в эффектной позе, как злая королева. Она вытянула ногу, коснувшись колена высокой девушки, а потом указала большим пальцем на другую.

– Это Кристобель и Зара. Зара и Кристобель, познакомьтесь с Таной и Эйданом.

Эйдан улыбнулся девушкам, но от двери не отошел.

Зима вернулся на улицу за вещами, втащил внутрь мешки и чемодан.

– Спасибо, что пустили нас, – осторожно сказала Тана.

– Это ваш дом? – спросил Эйдан. Скованно двигаясь, он подошел к лестнице, сел на ступеньку и стиснул кулаки.

– Теперь наш, – ответила Кристобель. – Здесь полно заброшенных домов. Просто выбираете какой-нибудь и занимаете.

– Билл Стори живет в соседнем доме, – сказала Зара, наклонившись вперед. – Он ведет трансляции с тех пор, как город закрыли.

– Всегда мечтала с ним познакомиться, – протянула Полночь, – с нашим бесстрашным репортером.

Даже Тана слышала об Уильяме Т. Уиллингэме: оказавшись запертым в вампирском гетто, автор комиксов забросил рисование, взял громкий псевдоним и стал рассказывать о том, что на самом деле происходит в Холодном городе. Коллеги пытались вытащить его, но он отдал обе метки тем, кто, по его словам, больше заслуживал свободы и у кого не было другого шанса выбраться.

Циники говорили, что прежде он не был так известен, а теперь собирается выжать все из своей внезапной популярности. Поговаривали, что Уильям собирается написать автобиографию. Его фанаты считали, что история Уиллингэма доказывает, что самый заурядный человек может стать смельчаком. Тана как-то видела ролик с ним – обычным парнем в очках. «Я так и не понял, повезло мне или нет, что я стал свидетелем всего этого», – сказал он.

Тана подумала о метке, лежащей у нее в сумке. Она не могла представить, что откажется от шанса выбраться. Ни за что на свете. Интересно, давно ли Руфус, Кристобель и Зара живут в Холодном городе, занимают пустующие дома, рассказывают о своих приключениях в интернете и не думают о будущем? Что же такого в этом городе, который так притягивает людей? Хотя многие застряли тут не по своей воле.

Тана подумала о Полине, которая сейчас, наверное, спокойно спит в лагере. Или она уже проснулась? Скоро кто-нибудь позвонит ей и расскажет, что случилось. Или она выйдет в интернет, увидит фотографии, прочитает новости. И поймет, что Тана позвонила ей после бойни – позвонила и солгала. Тана почувствовала, как на ее плечи опускается груз всего случившегося.

Зима прошел через комнату и сел на пол рядом с Полночью, положил голову ей на колено. Они выглядели, как парные фарфоровые статуэтки панков.

– Вы именно такие, как я себе представлял, – сказал Руфус, одобрительно глядя на брата с сестрой. – Точно такие, как на видео. Ничего не боитесь даже в самом сердце Холодного города.

Полночь покачала головой, принимая очередную эффектную позу:

– Мне кажется, будто я вернулась домой после долгого путешествия.

Кристобель и Зара захихикали, но Тана заметила, что они впечатлены. Кристобель посмотрела на Тану и похлопала по сиденью рядом с собой:

– Ты выглядишь уставшей. Иди сюда, садись. Здесь ты в безопасности.

Тана села на краешек дивана. От него пахло пылью, но запах был приятным – как в букинистическом магазине, где на полках стоят старые детективы со странными обложками. Она судорожно вздохнула и запрокинула голову, разглядывая люстру, раскрашенную в красный и черный цвета. Сквозь хаотичные мазки виднелась латунь.

Тана вдруг подумала: все получилось. Они в Холодном городе, они все еще люди, и им даже есть где спать.

Зара встала на ноги:

– Вы, наверное, проголодались? У нас не так много еды, но мы разделим с вами то, что у нас есть.

– Захвати выпивку, – сказал Руфус.

– Сам иди за ней, – ответила она и вышла из комнаты. Он засмеялся и сказал ей вслед что-то неразборчивое.

Тана улыбнулась, подняв голову к люстре и слушая, как они переругиваются. Она представила, что лежит на кровати у себя в спальне, увешанной гирляндами и дешевыми картинками из магазина «Гудвилл». Представила, что в соседней комнате Перл смотрит дурацкую передачу по телевизору, включив его на полную громкость. Скоро придет отец, и они будут ужинать. Она чувствовала себя очень странно, вспоминая уют и безопасность дома: к воспоминаниям примешивалось странное чувство, похожее на клаустрофобию – как будто она стала больше, а все вокруг осталось маленьким.

Отец просил, чтобы она не напоминала Перл о себе, но Тане все-таки хотелось с ней попрощаться. Она подошла к окну и сфотографировала соседние дома, освещенные первыми утренними лучами. Потом написала сообщение: «В Холодном городе стремно & Я тебя люблю & Я в порядке».

Она надеялась, что Перл это понравится. И что Перл ее поймет.

Через несколько минут вернулась Зара с большим серебряным подносом, на котором лежал странный набор продуктов: черные оливки, дольки мандарина, маринованная свекла, молодая кукуруза, копченые устрицы в банке, кусок сыра и буханка черствого, слегка подгоревшего хлеба. Тана закинула в рот три оливки, положила себе кукурузы, которая сильно отдавала уксусом.

Руфус достал из буфета несколько рюмок и бутылку желтой мутноватой жидкости. Стоя к ним спиной, наполнил рюмки, а затем, словно дворецкий, подал каждому. Тана вспомнила, как они с Эйданом играли на ферме – Дама или Тигр. Неизвестно кто это придумал, но они с друзьями играли в нее с того времени, как перешли в старшую школу.

Еще она вспомнила Полину, неуверенно стоявшую на гранитной столешнице в кухне Рейчел Мельтцер со стаканом в руках и декламировавшую лимерик[8] неизвестного автора:

Молодая красавица с Нигера

Улыбалась, забравшись на тигра.

Но теперь, посмотри,

Оказалась внутри!

И улыбка на морде у тигра.

– Что это? – спросил хмурый Эйдан. Он поднял рюмку и рассматривал жидкость на свет.

– Знаешь, как в тюрьме делают бормотуху? – ответила Зара. – Это наш местный деликатес – самогон. Старый добрый сахар, дрожжи и вода. Потом мы его перегоняем, разливаем по бутылкам и продаем.

Тана понюхала рюмку, нос словно обожгло. «Тигр», – решила она, выпила и закашлялась.

Эйдан поднял брови:

– И как на вкус?

– Как моча сатаны, – сказал Руфус. Все засмеялись. Он поднял рюмку. – За смелость. Она нужна, чтобы пить такое!

Кристобель и Зара выпили, за ними Эйдан, Полночь и Зима. Все скривились, и Зара взвыла от смеха.

– Прожигает себе путь в желудок, да? – спросил Руфус.

– И продолжает гореть там, – улыбнулся Эйдан.

У Таны закружилась голова. Ее знобило, она снова подумала об инфекции, все еще скрывавшейся в крови. «У меня лихорадка наоборот», – подумала она и тут же прогнала эту мысль.

Еда, хоть и странная, утоляла голод. Тана раскладывала дольки мандарина на хлебе, как джем. Этим можно было закусывать, хотя с каждой новой рюмкой голова кружилась все сильнее. После третьей она заставила себя встать на ноги.

– Думаю, мне лучше пойти лечь. Что-то мне нехорошо.

– Ну, на этой ноте, – произнес, широко улыбаясь, Руфус, – мы покажем вам ваши комнаты.

Кристобель и Зара тоже поднялись, украдкой поглядывая на Эйдана. И тут Тана поняла: что-то не так. Они не просто смеялись у них за спиной, они что-то задумали.

– Идем со мной, – сказала Кристобель Эйдану и направилась к лестнице. Шелковая рубашка как будто парила вокруг ее тела.

Эйдан последовал за ней, но Тана схватила его за руку.

– Погоди, – сказала она. Язык плохо слушался, она не была уверена, что сможет что-то сказать. – Погоди.

Эйдан оглянулся. Он был пьян и плохо соображал. И Тана не знала, как предупредить, что они в опасности.

– Может быть, не стоит никого беспокоить? Они сказали, что мы можем поселиться где угодно, так? Так давайте найдем себе собственный дом!

Эйдан нахмурился, посмотрел на Кристобель, потом опять на Тану, словно пытался понять, что она имеет в виду.

– Не хочу никуда больше идти… Я как-то странно себя чувствую, – ответил он, и Тана поняла, почему так трудно соображать. В выпивку что-то подсыпали.

Она беспомощно смотрела, как Эйдан поднимался по лестнице. Кристобель шла впереди, а Зара позади, подталкивая его. Тана не знала, как помочь Эйдану. Пытаясь спастись сама, она повернулась к открытой двери, к чистому утреннему воздуху, который должен был прочистить голову, и успела сделать два нетвердых шага.

Руфус пинком захлопнул дверь.

– Собралась куда-то? – спросил он.

Полночь расхохоталась.

– Твое лицо! Тана, ты бы видела свое лицо! Надо было снять тебя на видео. Не бойся. Нет, правда, ты же недавно ехала в одной машине с вампиром. Не думала, что сможем тебя напугать.

«Дура, – подумала Тана. – Какая же я дура. Я устала и расслабилась. Потеряла бдительность».

– Что вы собираетесь с нами сделать?

– Она, кстати, тоже инфицирована, – сказал Зима. – Надо запереть их вместе.

– Правда? – Руфус посмотрел на Полночь, ожидая подтверждения.

Полночь вытянула ноги в узких джинсах. Бархатный топ сполз с плеча, открывая повязку.

– Может быть…

– Иди наверх, – приказала Кристобель Тане.

Ее вели Руфус и Зима, сопротивляться было бесполезно. В комнате на полу лежал матрас, валялась куча одеял. Под потолком висела медная люстра. Единственное заросшее грязью окошко выходило на крышу, и сквозь него виднелся кусочек голубого неба и сухие листья. Дверь была большой и старой, с небольшим отверстием для кошки.

Теперь, когда уже было слишком поздно, Тана поняла все с ужасающей ясностью. «Двое инфицированных. Рано или поздно они набросятся друг на друга, попробуют человеческую кровь. И перестанут быть людьми. Потом они захотят укусить. А им, разумеется, только этого и надо».

Тана услышала, как один за другим закрываются замки. За дверью кто-то засмеялся.

Тридцать медных замков, тридцать медных ключей. Как во сне.

Ее охватила ярость.

Она стучала в дверь кулаками, ногами, кидалась на нее всем телом, но быстро ослабела, перед глазами все поплыло.

– Я убью вас, – кричала она, но ее голос звучал как-то странно – как будто на замедленной записи. – Откройте дверь, и я убью вас.

Эйдан попытался встать, но тяжело рухнул на матрас. Он смеялся, не понимая и половины происходящего.

– Ты никогда не сдаешься, верно?

Выбившись из сил, Тана упала на матрас, пропахший табаком и духами, свернулась рядом с Эйданом и заснула в лучах солнечного света раньше, чем успела ответить.

Глава 7

Смерть дарит нам покой, вечную молодость и бессмертие.

Жан-Поль Рихтер

Утром первого понедельника после исчезновения Таны Перл проснулась рано. Отец сидел у кухонного стола, опустив голову на руки, и спал. На нем была та же одежда, что и вечером. Рядом стояла чашка недопитого кофе, который уже покрылся пленкой.

Во время этих летних каникул Перл ходила к подруге поплавать в бассейне перед домом, или ездила за дешевыми сережками в торговый центр, или разучивала танцы, которые видела в роликах на Ютубе. Но сегодня ей ничего не хотелось делать. От нервов крутило желудок.

Она насыпала в пиалу кукурузных колечек и залила молоком. Потом пошла в гостиную, поставила тарелку на кофейный столик перед телевизором и переключала каналы, пока не нашла что-то знакомое. «Хемлок – охотник на вампиров».

Все окрестные дети сходили с ума по Хемлоку. Три лета подряд Перл играла в вампиров и охотников, бегая по дворам с веткой в руках и воображая, что это настоящий осиновый кол. Один раз она даже нарядилась Хемлоком на Хэллоуин, хотя Майк Чавес сказал, что это неподходящий костюм для девочки. Но последний год шоу Хемлока шло одновременно с другим, которое нравилось Перл больше, так что последние выпуски она не видела. А еще этим летом мальчики уже не играли с девочками.

Знакомое шоу ее скорее успокаивало.

– Что нужно знать о вампирах? – рассказывал Хемлок, стоя в оружейной и вешая на портупею колы, выточенные из боярышника и розового дерева; на острия он надевал пластиковые колпачки, чтобы те не затупились в пути. – Все они чокнутые. И они постоянно голодны. Мы должны научиться думать, как они – как хищники. Обыгрывать вампиров на их же поле. Они могут быть быстрее и сильнее нас, но мы-то люди, и в этом наше преимущество.

В следующем кадре он уже сидел в своем пикапе с помощницей Джиной, которая пила что-то из термокружки. На Джине были белые джинсы и отделанная стразами рубашка без рукавов. Волосы у нее были взбиты так, что едва не касались потолка машины.

Они остановились перед стрип-клубом. Из динамиков доносилась громкая музыка. Это повтор, поняла Перл. Неплохая серия, но не лучшая.

– Кажется, ее видели в этом здании, – сказала Джина театральным шепотом. – Сзади есть дверь, так что мы встанем с обеих сторон и посмотрим, удастся ли ее выкурить.

До того как стать охотником на вампиров, Хемлок был рестлером. Он ушел (хотя злые языки утверждают, что его выгнали) из лиги после того, как один из его противников погиб на ринге. Перл узнала все это в фанклубе Хемлока, куда вступила, когда ей было девять лет. Примерно в это же время Хемлок начал участвовать в ток-шоу, где со слезами на глазах рассказывал, что смерть этого парня заставила его осознать необходимость перемен в своей жизни.

Глядя на экран, Перл впервые в жизни задумалась, бывает ли вампирам страшно. Раньше она всегда считала, что хорошие вампиры уезжают в ближайший Холодный город или еще куда-нибудь, где им положено находиться, а плохие остаются и нападают на людей. Но теперь Эйдан, который всегда был к ней добр, и Тана – ее старшая сестра, – больны, и, возможно, уже стали вампирами, и все стало не так просто. Разумеется, плохие вампиры, вроде тех, которые убили одноклассников Таны, существовали на самом деле. Может быть, вампир, на которого охотится Хемлок, именно такой. Но разве мог он это знать наверняка?

На экране Хемлок доставал снаряжение из кузова.

– Есть три способа убить вампира, – говорил он. – Пробить ему сердце деревянным колом, сжечь либо отрубить голову. Все остальные способы – то же самое, что с голыми руками идти на автоматчика. Некоторые выпускают из вампира всю кровь, но мне кажется, это все равно что забить ему в голову серебряный гвоздь – это, конечно, его остановит, но ненадолго.

– Не забудь про солнце, дорогой, – сказала Джина, застегивая кольчужный костюм вроде тех, в которых аквалангисты спускаются к акулам. – Солнечный свет убивает их только так.

Хемлок закатил глаза – их отношения были одной из главных тем шоу.

– Ни один охотник, собираясь на охоту, не скажет: «Надо прихватить с собой немного солнца». Это же не оружие!

– Но оно их убивает, – Джина откинула волосы назад. – Отлично убивает.

Хемлок фыркнул, взял прозрачную бутылку и открутил крышку.

– Некоторые из вас спрашивали, какую именно святую или розовую воду можно использовать для обработки кольев и зачем я вообще ее использую. В последнее время стали говорить, что от нее вообще никакой пользы. Во-первых, я использую масло, потому что оно лучше впитывается в дерево и остается в нем. А во-вторых, я использую освященное розовое масло – два в одном. Теперь насчет святой воды. Ученые утверждают, что она не помогает убивать вампиров. Но я каждый день имею дело с вампирами. Так кому вы верите? Мне или ученым?

Не ожидая ответа, он поднял огромный арбалет с ложем в форме распятия.

– Многие также спрашивают, какое из своего оружия я люблю больше всего, – он вложил на место стрелы деревянный кол и взвел арбалет. – Этого малыша. Он бьет вампиров с тридцати футов.

– Пора убивать, – Джина постучала по белому циферблату часов.

Хемлок улыбнулся в камеру:

– Погнали!

Перл нащупала пульт на диване. Они почти дошли до той части, в которой вампирша вышла из бара. Потом была погоня, и Джине едва не прокусили руку, но кольчужный комбинезон ее спас. В конце концов Хемлок застрелил вампиршу и отпилил ей голову, чтобы получить награду.

Перл не хотела на это смотреть. Только не сейчас, когда полицейские рассказали ей о сестре. Не после того, как отец пришел домой с охапкой стеблей дикой розы, которые развесил на окнах, и большой паяльной лампой, о которой ничего не сказал. Она открыла ноутбук и включила трансляцию с вечеринки Люсьена Моро.

Отец не любил, когда Перл смотрела передачи, где вампиры не выглядели злодеями, но сегодня ей было все равно. Она ела кукурузные колечки, когда показали сказочный особняк с обитыми золотым шелком стенами и свечами в канделябрах. На экране появилась Элизабет, подруга Люсьена. Ее прекрасные темные волосы были стянуты в узел на затылке, платье спереди пропиталось кровью. Алая помада подчеркивала блеск клыков. Люсьен Моро, с волосами, отливающими золотом, в элегантном кремовом костюме, закружил ее в танце и поцеловал губами, выпачканными кровью.

Перл улыбнулась.

Это будущее ее сестры. Тана будет жить как принцесса в далеком городе. Может быть, Перл когда-нибудь сможет к ней присоединиться. И тогда все будет хорошо. Навсегда.

Глава 21

Смерть – это дикая ночь и новый путь.

Эмили Дикинсон

Когда Тана проснулась, уже темнело. Она чувствовала запах жареного лука и слышала музыку. Люди на улице разговаривали и смеялись. Всё было как в любом другом городе. Почти всё.

Эйдан спал рядом, приоткрыв рот. Тана потянулась, разминая затекшие мышцы. Все было как в тумане, и она уже хотела лечь и спать дальше… Но если Эйдан проснется и увидит, что она лежит тут, как настоящее пирожное с кровью, то вряд ли сумеет сдержаться. Тана заставила себя встать на ноги. Чем больше она вспоминала, где находится и что произошло, тем быстрее сон уступал место страху.

Сумка все еще висела у нее на плече. Тана открыла ее и стала искать маленький конверт из плотной бумаги. Сердце бешено билось, она боялась заглянуть внутрь, но метка была на месте. Никто ее не взял. На мгновение она даже подумала, что Зима и Полночь не такие уж плохие. Им, конечно, наплевать на ее жизнь, зато они ее не ограбили.

Она подняла метку к свету. Страшно подумать, что жизнь зависит от блестящей монетки, размером чуть больше четвертака, а весит она даже меньше. Ее так легко выронить, она запросто выскользнет через дырку в кармане… Блестящий серебряный кружок с золотой серединой, где находился чип, с небольшими вырезами по краям, был похож на старый жетон метро. Тана на мгновение сжала его в кулаке, потом убрала обратно.

Затем проверила, что еще у нее осталось. Одежда и ботинки, которые были на ней, и сумка. В сумке лежали религиозные символы и розовая вода, которые она взяла на ферме Лэнса. Мятые купюры в коричневом бумажном пакете и гранатовое ожерелье со сломанной застежкой, которые Габриэль дал ей на парковке.

Подумав о нем, Тана невольно сжала язык зубами, так что укус снова заболел. Кровь застучала в ушах. Она покраснела. Хватит и того, что она с ним так целовалась. Руководила ею при этом та часть души, которая заставляла предпочесть газ тормозу на скользкой дороге. Не следовало об этом забывать.

Он не собирался ее спасать. Он даже не знал, где она, и еще меньше подозревал, что ее надо спасать. Они не собирались выбраться из Холодного города и отправиться на чудовищные безумные приключения, где он читал бы ей стихи, и они вместе навестили бы Полину в ее лагере. Если он и испытывал к ней какое-то странное, дикое чувство, оно не имело отношения к симпатии между людьми или к любви, о которой пишут в книжках.

«Хватит представлять себе всякие глупости», – подумала Тана. Но это было запоздалое решение. Она уже наделала глупостей, и много.

– Тана… – Эйдан перекатился на спину.

Его лицо было заспанным, волосы растрепаны, но смотрел он нехорошим пристальным взглядом. Эйдан медленно сел, и Тана заметила, что его губы посинели. Он судорожно вздохнул. Прошло почти сорок часов с тех пор, как его укусили, и с каждым часом он выглядел все хуже.

– Как думаешь, что этот Руфус, Полночь и остальные психи собираются делать?

– Ждать, – мрачно ответила Тана, и в следующее мгновение он понял, что она имела в виду. На всякий случай она повторила: – Они собираются ждать.

– Я не стану… – начал он, но не договорил. Рассуждать об этом не было смысла. Оба понимали, что он станет.

– Не переживай. Мы выберемся отсюда, – сказала Тана, но ее слова прозвучали неуверенно. Она и сама не знала, верит ли в это.

Эйдан сидел, прислонившись к стене. Непохоже было, что он собирается напасть, но Тана не знала, сколько времени осталось до того момента, когда он на это решится.

– А ты никогда не думала об этом? Не думала, что будет, если ты станешь вампиром?.. – спросил он.

– Все об этом думали.

– Ну да… Та история с твоей мамой и все такое… – Эйдан замолчал, как будто понял, что лучше не продолжать. Он улыбнулся своей прежней очаровательной улыбкой. – А еще ты целовалась с вампиром. Хотя вообще-то рот им нужен для другого… Я, знаешь ли, ревную.

– Перестань, – Тана закатила глаза. – Как будто тебе не все равно! Ты же сам меня бросил, помнишь?

– Во-первых, – Эйдан поднял вверх палец и снова улыбнулся, – я не сказал, что ревную тебя к нему. Может, мне не нравится, что все его внимание досталось тебе. Он ничего так парень, если не обращать внимания на бред, который он несет. И рот у него неплохой.

Тана засмеялась. Настоящим, спокойным смехом. Почти как раньше.

– Во-вторых, – Эйдан поднял второй палец, – когда мы встречались, ты до жути меня пугала. У меня были девушки, которые выносили мне мозг, или расстраивались из-за того, что я делал, или пытались спасти меня от самого себя. Но ты не такая. Иногда мне казалось, что ты больше я, чем я сам.

– Да я вообще не понимала, что происходит, – возразила Тана, – я даже…

Шорох за дверью заставил ее замолчать. В отверстие для кошки просунулась рука с десятком серебряных колец на пальцах и зеленым лаком на ногтях. Она держала деревянную миску, до краев наполненную красной жидкостью. Когда миска коснулась пола, из нее немного расплескалось и потекло в щели на полу. Тана почувствовала запах железа и сырости, и выпавших молочных зубов, сменяющихся постоянными. Ободранных коленок и губ Габриэля, забрызганных стен и неподвижных глаз.

Она в ужасе вскочила на ноги.

Кровь.

Они с Эйданом долго, как загипнотизированные, смотрели на миску. Густая алая жидкость была похожа на озерцо растаявших гранатов. Тана думала о том, что если выпьет, то станет чудовищем. Она представила себе это – тело чудовища, глаза чудовища, жажду чудовища. Представила, как Полночь и Зима, Руфус, Кристобель и Зара открывают дверь и видят монстра.

А что будет, если это сделает Эйдан? Тогда он умрет и снова проснется – новообращенным голодным вампиром. В одной комнате с ней.

– Видите? – за дверью раздался женский голос. Это была Кристобель. Или Зара. – Мы не хотим, чтобы кто-то пострадал. Нам пришлось вас запереть, но мы не хотели. Мы все пожертвовали свою кровь для вас, взяли ее шприцем из вены… И теперь не можем пойти в клуб. Но видите: мы достойны стать вампирами! Выпейте, и сможете выйти из комнаты. Выпейте, и мы снова будем друзьями.

О крови говорят: гуще, чем вода. Так она и выглядела – густой и вязкой. Тана представила ее солоноватый вкус, представила, как она окрашивает красным губы и зубы.

– Может быть, нам и правда стоит так поступить, – сказал Эйдан низким голосом соблазнителя и соблазненного. И шагнул к двери. – Мы можем сделать это вместе, как двойное самоубийство. С одной только разницей – мы не умрем. Никогда.

Тана бросилась к миске, чувствуя, как бешено колотится сердце, схватила ее и швырнула в стену. Деревянная миска раскололась, половинки упали на пол, посыпалась штукатурка.

– Что ты наделала! – потрясенно сказал Эйдан. Он шел к стене, словно его тянуло магнитом.

Тана села на пол и смотрела на стену, где расплывалось кровавое пятно. Оно напоминало огромную птицу – взлетающую в небо и теряющую перья. Она не могла поверить, что сделала это.

– Мне не станет лучше, – сказал Эйдан громче, не сводя взгляда с красного пятна. – Мне плохо, Тана, и будет только хуже.

Она стукнула кулаком по полу, пытаясь сосредоточиться:

– Габриэль дал тебе своей крови, да? Там, у «Последнего приюта». И это помогло. Значит, нужно достать еще.

Эйдан засмеялся, но не так, как если бы считал это смешным. Или возможным.

– Это самая большая ценность в Холодном городе, а ты хочешь просто попросить еще? Как стакан сахара у соседки? – Он протянул руку к залитой кровью стене. – Брось. Я приехал сюда, зная, что стану вампиром. Так зачем ждать? Мы не вылечимся, Тана. Ничего уже не будет так, как раньше.

Она вдруг подумала: каково это – укусить кого-нибудь? И вспомнила выражение лица Габриэля, когда тот сдавил рукой шею Эйдана. Вспомнила, как двигался рот Габриэля, как пальцы впивались в кожу. Вампир был как будто охвачен безумием и в то же время выглядел умиротворенным – одновременно спящим и пробудившимся.

Тана чувствовала ужас, мучилась от жажды, желудок свело. Это могло быть первым проявлением болезни. Ведь эти воспоминания должны были казаться ей чудовищными. Но, независимо от того, что она чувствует, ясно, почему Эйдан стесняется вспоминать, как пил кровь Габриэля.

Она вдруг увидела, что Эйдан провел пальцами по стене и поднес их ко рту.

– Эйдан, – тихо и отчаянно произнесла она за мгновение до того, как тот облизал пальцы, испачканные красным. С глухим урчанием он опустился на колени и стал облизывать стену. Он был похож на чудовище за кошмарной трапезой. В нем не осталось ничего от того юноши, которого она когда-то знала.

Комната была маленькой, но Тана отступила как можно дальше и вздохнула, а может быть, всхлипнула.

– Прекрасно! – крикнула она дрожащим голосом. – Полночь, ты там? Он это сделал! Он сдался! Можете нас выпустить! Можете его выпустить!

Снизу донесся шум голосов.

Время от времени по телевизору – особенно когда показывают дневные сериалы, которые смотрят молодые матери, сидящие дома с детьми, – повторяют одну рекламу. За столом перед тарелкой куриных наггетсов сидит обычный мальчик, а напротив – привязанная к креслу девочка-вампир, перед которой стоит коктейль из молока и крови. Мальчик жадно запихивает в рот наггетсы, девочка спокойно пьет коктейль. Голос за кадром: «Наггетсы Шиптона пробуждают аппетит сильнее, чем у новорожденного вампира».

«Теперь понятно, в чем юмор, – сказала она себе. – Нет никого голоднее, чем новорожденный вампир».

Сейчас Эйдан умрет. И, если Тана хочет жить, то должна будет прикончить его раньше, чем он станет вампиром. Так же, как ее отец убил мать. Раньше, чем он набросится на нее со всей новообретенной силой.

Лучше всего, наверное, использовать обломки деревянной миски. Может быть, удастся отколоть большую щепку и использовать ее в качестве кола. Но при одной мысли, что придется вонзить кол Эйдану в грудь достаточно глубоко, чтобы пробить сердце, ей стало плохо.

Эйдан сел на пол, прислонившись к испачканной стене. Его губы были алыми от крови.

– Прости, – сказал он с несчастным видом. Тана подумала: интересно, за что он просит прощения? За то, что сделал, или за то, что неизбежно сделает? – Тана, мне очень жаль.

Она кивнула:

– Я знаю. Мне тоже.

Они так и сидели в разных углах комнаты, глядя, как утро превращается в день и полоска света движется по полу. Эйдана начало трясти, он не мог отвести глаз от стены. Время от времени он смотрел на Тану с диким блеском в глазах, а потом отворачивался, дыша тяжело, словно ему было больно.

«Думай, – сказала себе Тана, – думай».

Она встала и обошла комнату; осмотрела дверные косяки и плинтусы, пытаясь найти то, из чего можно сделать кол. Хотя, разумеется, был и другой способ.

Если выпить немного крови – со стены, или крови Эйдана, пока он еще человек, – то она, если действительно заражена, тоже изменится.

Ты никогда не думала об этом? О том, чтобы стать вампиром?

Но тогда придется навеки проститься со всем, что у нее было. И со всеми.

Прощай, Перл; прощай, Полина; прощайте, мечты о Лос-Анджелесе, пальмах и голубом океане; прощайте, часы, проведенные на залитом солнцем заднем дворе, муравьи, ползущие по ногам, липкий крем от загара, тающий на коже; прощай, сердцебиение, бургеры и серо-голубые глаза.

Убить Эйдана или умереть самой. Умереть и ожить снова.

Тана, мы не умрем. Никогда.

Она взглянула на стену, в то место, куда угодила миска, и в голову ей пришла неожиданная, отчаянная идея. Она подошла к стене и изо всех сил пнула ее чуть выше плинтуса. Больно было даже в ботинках со стальными носами, но штукатурка треснула. Тана ударила по стене еще раз, расширяя отверстие. Может быть, ей не придется стоять перед ужасным выбором. Может быть, не придется превращаться в чудовище.

– Что ты делаешь? – спросил Эйдан, поднимая глаза.

– Не знаю, – ответила она. – Может быть, еще ничего не получится…

Она подняла острый обломок миски, закрыла глаза, стиснула зубы и вбила его в стену между нижним отверстием и следом от врезавшейся в стену миски.

Кожу и одежду осыпало пылью.

Она просунула ногу в первое отверстие, подтянулась, ухватилась за деревянный обломок и полезла вверх. Было трудно сохранить равновесие, трудно не соскользнуть с осыпающейся под ногами штукатурки. И труднее всего было всадить кусок дерева в стену выше, чтобы продолжить подъем.

– Тана? – спросил Эйдан. Она посмотрела вниз и увидела, что он стоит прямо под ней. Он выглядел голодным и следил за ней, слегка приоткрыв рот и ощупывая языком клыки, будто проверял их остроту.

– Думаю, я смогу добраться до окна, – сказала она. «Все нормально, все нормально… Веди себя так, будто все нормально. Я лезу на стену как супергерой-неудачник, а ты умираешь, но все нормально». – Если люстра выдержит. Ну, то есть если я смогу до нее допрыгнуть…

Тана вспомнила похожее упражнение, которое они каждый год делали в гимнастическом зале. В последний раз она сумела забраться до середины стены и только тогда без сил спрыгнула вниз на маты. Полина в тот день выпросила у медсестры пакет льда для запястья, которое она якобы ушибла, и осталась внизу. Она смеялась над Таной, которая снова и снова пыталась залезть на самый верх. Теперь Тана жалела, что не забиралась на ту стену каждый день.

– Ты бросишь меня здесь? – спросил Эйдан.

Тана постаралась перераспределить вес, мышцы загудели.

– Когда выберусь на крышу, посмотрю, может, получится…

Он покачал головой и голосом, лишенным всяких эмоций, произнес:

– Слишком поздно. Я умираю. Я это чувствую.

На это нечего было сказать. Он был так бледен, что кожа казалась прозрачной, под глазами темнели круги. Интересно, он уже чувствует, что его сердце бьется медленнее? И почему его голос так слаб? Потому что ему уже трудно дышать?

– Ты станешь вампиром. Ночью я вытащу тебя отсюда, – сказала Тана.

Эйдан не ответил и продолжал смотреть, как она пыхтит и ползет вверх. Жаль, что у нее недостаточно сил. Жаль, что она проснулась уже уставшей. На лбу и бедрах выступил пот. Руки горели огнем. Тана не обращала на это внимания и думала только об одном: как бы не упасть.

Забравшись достаточно высоко, она посмотрела на люстру. То, что снизу казалось небольшим расстоянием, теперь выглядело пропастью. Эйдан мерил шагами комнату, как большой голодный кот. Если она упадет, если вывихнет лодыжку или сломает ногу, то станет его добычей.

«Прыгай, – сказала она себе. – Прыгай!»

Но было слишком страшно. Посмотрев вниз, она едва не потеряла равновесие. Руки и ноги дрожали. Она совсем не была уверена, что у нее получится.

Тана набрала в грудь воздуха и начала себя убеждать: «Победи этот страх. Иначе тебе придется бороться с другим страхом и убить человека, который тебе дорог. Вот такой у тебя выбор».

Надо признать, это была довольно жуткая мотивация, но она сработала.

И Тана прыгнула. Ударилась ногами о медный рожок люстры, схватилась за центральную опору. Одна нога зацепилась за люстру, другая болталась в пустоте. Ремень сумочки затянулся на шее, с потолка посыпалась штукатурка, рука начала соскальзывать с опоры. Головой Тана стукнулась об один из плафонов, и все вокруг поплыло.

«Люстра сейчас упадет, – подумала Тана. – И я вместе с ней».

Изо всех сил цепляясь за люстру, она попыталась подтянуться. И вдруг почувствовала рывок; ремень сумочки сдавил ей шею с такой силой, что она чуть не задохнулась. Затем раздался клацающий звук, и ремень соскользнул.

Тана посмотрела вниз и увидела Эйдана, который стоял с сумочкой в руках. Он держал ее с таким видом, словно гордился собой. Это он перекусил ремень.

– Отдай! – крикнула она. – Зачем ты…

– Осторожно, – сказал он, улыбаясь. – Ты же не хочешь упасть.

Метка у него. Но если она спустится сейчас, когда люстра еле держится на потолке, шанса повторить этот прыжок не будет.

Тане хотелось плакать, но она стала думать о том, как добраться до окна. Руки тряслись, в ушах звенело. Она подтянулась и крепче ухватилась за люстру. Каждый раз, когда люстра чуть проседала, Тана была уверена, что вот-вот рухнет вниз. Каждый раз, когда люстра покачивалась, Тана готовилась падать. Но она все-таки сумела выпрямиться, балансируя на рожке люстры.

Дрожа и обливаясь потом, она дотянулась до рамы и повернула ручку. Окно распахнулось внутрь, Тану окатило грязной водой и мокрыми листьями.

– И что теперь? – крикнул Эйдан. Потом закашлялся.

Теперь остается надеяться только на силу рук и отчаяние. Тана вытянулась как можно дальше и ухватилась за раму. Оттолкнулась от люстры, стараясь выпрыгнуть из окна хотя бы по грудь. Мгновение, когда под ногами не оказалось никакой опоры и она судорожно дышала, пытаясь вытянуть себя наверх, было ужасным. Но она сделала это. Когда верхняя половина ее тела уже оказалась на крыше, она ненадолго замерла, опасаясь, что не хватит сил втянуть ноги.

Наконец она выбралась и посмотрела вниз, на Эйдана. Люстра висела криво, часть проводов из потолка была вырвана.

Эйдан усмехнулся:

– Это было круто!

Тяжело дыша, почти без сил, она сказала:

– Пожалуйста, прошу тебя, верни мне сумку. Я не знаю, зачем ты ее взял, и мне все равно. Просто верни ее.

– Прости, Тана, – ответил он, открыв сумку и роясь внутри в поисках маленького конверта. Бледными, дрожащими пальцами он вытащил маленький диск с золотой серединой и поднял его к окну. – Мне нужны гарантии, что ты вернешься. Мне страшно.

– Я не оставлю тебя здесь, – сказала Тана, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понимал – она верит тому, что говорит. – И тебе не нужны никакие гарантии. Ты знаешь, что я чокнутая. Достаточно чокнутая, чтобы вернуться за тобой.

– Тогда это неважно, правда? – он посмотрел на нее с каким-то щенячьим выражением на лице. – Я верну тебе все остальное, но метку оставлю себе. Это последняя воля умирающего.

Пожалуйста, Тана, прошу тебя.

– Нет, – ответила она.

– Жаль, – сказал Эйдан, застегнул сумку и подбросил вверх. Она поймала ее, разозленная его поступком, а еще больше тем, что теперь придется быть ему благодарной.

– Смотри не потеряй, – смирившись, крикнула она. – И не отдай кому-нибудь, на кого тебе захочется произвести впечатление. Она все еще моя.

– Не потеряю, – он поднес метку ко рту и поцеловал испачканными кровью губами. – Возвращайся за мной, когда стемнеет.

Тана перекатилась на спину. Полежала на крыше, глядя в бледно-голубое небо. Силы ее покинули, в голове крутилась только одна мысль: «Я устала, устала, устала…».

Она закрыла глаза, и вдруг на ее лицо упала тень. Открыв глаза, Тана вскрикнула от неожиданности. Она увидела парня, который шел к ней с другой стороны крыши. Именно его она видела утром. У него были короткие черные волосы, разноцветные татуировки покрывали смуглые руки, в ушах блестели золотые серьги, но ворона с ним не было.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

Тана кивнула. Он подошел к окну и заглянул внутрь.

– Они заперли тебя с этим парнем? Что с ним такое?

– Эйдан заражен. Они дали ему крови, и он скоро обратится.

Парень покачал головой. Он был похож на пирата и отлично вписался бы в компанию Руфуса, Зары и Кристобель. Но утром он их не окликнул. И Тана очень надеялась, что они не друзья.

Он протянул руку и помог ей встать. Идти по скату крыши было трудно, но Тана не боялась упасть – разве что если попытается бежать.

– Я видела тебя, – сказала она. – С птицей.

– Я живу неподалеку, – ответил он. – Жил еще до карантина. Наверху безопаснее. Меня зовут Джеймсон.

Тана окинула взглядом море крыш. Одни из них соприкасались краями, другие – нет.

– Если покажешь, как спуститься, с меня ужин.

– Солнце садится. В это время здесь завтракают.

Тана посмотрела вверх, на подсвеченные алым и золотым облака:

– Значит, завтрак?

Джеймсон пожал плечами, поднимаясь к коньку крыши:

– Добро пожаловать в Холодный город. Завтрак на закате, обед в полночь, ужин на рассвете. И не жди, что все будут так же добры, как я. Пошли.

Тана оглянулась на чердачное окно:

– Он умирает там. Совсем один.

– Тот, кто умирает, всегда один, – сказал Джеймсон, не останавливаясь. – Но не все потом оживают. Идем.

Тана помедлила, но все-таки последовала за ним. Они перебирались с крыши на крышу и наконец с грохотом спустились по пожарной лестнице.

В Холодном городе все было наоборот – ночь превратилась в день, а день – в ночь. Чем ближе они подходили к центру города, тем больше становилось уличных торговцев и готовящихся к открытию магазинов. Тану окликали дети, сидевшие на рваных одеялах. Они продавали просроченные консервы по двадцать пять центов за банку. Владелец одного самодельного прилавка торговал маленькими генераторами, работавшими от солнца, и такими, у которых нужно было крутить рукоятку. Рядом стояли вешалки с платьями и пальто. Дальше торговали курами и кроликами в клетках. Женщина поддерживала огонь под двумя огромными котлами, а сидящий на табурете мужчина яростно что-то помешивал. На стене у них за спиной было написано, что тот, кто придет со своей тарелкой, получит половник овощного бульона за полцены. Мужчина в цилиндре и красных подтяжках, стоя у дымящегося гриля, весело зазывал прохожих:

– Крысы на палочке! Хрустящие и сладкие! Мясо почти бесплатно! Купите крысу на палочке!

В животе у Таны бурчало, но она не была уверена, что сможет что-то съесть. Возможно, это из-за инфекции, но теперь она хочет только крови. Желудок болезненно свело.

Когда они добрались до Хай-стрит, голова у нее кружилась.

– Иди-ка сядь, – Джеймсон указал на закуток с грязными пластиковыми столиками и разнокалиберными стульями. – Я принесу поесть. Деньги отдашь потом.

Тана не понимала, зачем ему это все нужно, но вокруг были люди, и она решила, что пока бояться нечего. Кроме того, сбежав, она могла вляпаться в гораздо более крупные неприятности. Тана села. Джеймсон вернулся через несколько минут и принес две яичницы с зеленым луком, пару теплых кукурузных лепешек и две кружки черного кофе.

– Ну ладно, – Джеймсон сел напротив. – Я помог тебе выбраться и добыл еду. Теперь, может быть, расскажешь мне о Клыке Айстры?

Тана уставилась на него:

– С чего ты взял, что я…

Он достал телефон, нажал несколько кнопок и подтолкнул к ней. Сначала Тана даже не поняла, что она видит. Это был пост в блоге и размытая фотография, которую Полночь сделала на телефон. Наверное, она обработала ее в фотошопе: изображение стало ярче. Тану и Габриэля теперь можно было узнать. Снимок сделали за мгновение до того, как их губы соприкоснулись. Глаза вампира были закрыты.

– Хочешь знать, почему я думаю, что это Клык Айстры? Тут так написано. Полночь утверждает, что вы с друзьями (и Клык в том числе), подобрали их с братом в каком-то дурацком месте для туристов.

Тана молча смотрела на фотографию.

– Прочитай сама, если хочешь, – Джеймсон подцепил яичницу на вилку. – В общем, Полночь пишет, что ты выжила в бойне, которую устроили вампиры, и там познакомилась с Клыком. Он никому не сказал, кто он такой, но у ворот в Холодный город Зима, ее брат, увидел объявление о розыске. Должен сказать, многие заинтересовались этим постом, – Джеймсон говорил спокойно, его татуированные руки лежали на столе. Тана разглядывала их – исчезавшие под рукавами белой футболки слова, написанные крупным неразборчивым шрифтом, розы на зеленых стеблях, мотыльки с белыми и бежевыми крылышками. – Очень многие. И в первую очередь Люсьен Моро.

Тана едва не подавилась:

– Парень из телевизора?

Люсьен Моро. Золотые волосы и лицо как будто с картины прерафаэлитов[9]. Древний и в то же время вечно молодой, он появился в городе уже после того, как был введен карантин. Словно танцуя, вошел в ворота, занял самый большой дом и повсюду установил камеры. Вечеринки в доме Моро были столь же известны, как Вечный бал, только еще более изысканны. И опасны. Поздно вечером на некоторых каналах можно было увидеть прямые трансляции оттуда, хотя большинство не рискнули показывать их без цензуры. Тана не смотрела шоу Люсьена Моро, а вот Перл и ее друзьям оно нравилось. Тана слышала, как они шепотом обсуждают увиденное: размытые очертания бархатных накидок, переплетенные руки и ноги, и вечно очаровательного Люсьена, который говорил в камеру. Изгиб его губ и блеск глаз обещали, что его жертве – как бы громко она ни кричала, – понравится все, что с ней сделают.

– У меня есть подруга, которая живет в доме Люсьена. Выполняет для него всякие поручения. Он велел ей следить за воротами. Судя по всему, с тех пор как Клык сбежал из своего парижского заточения, Люсьен боится, что тот явится сюда.

– Но почему? – Тана заставила себя взять чашку, не обращая внимания на дрожащие руки. Она сделала глоток горячего кофе и принялась за яичницу. И поняла, что голодна гораздо сильнее, чем думала.

Джеймсон подался вперед:

– Потому что Клык оказался в клетке из-за Люсьена. Твой приятель позволил Каспару Моралесу ускользнуть, а Люсьен, или Элизабет, или, скорее всего, оба донесли об этом древнему вампиру по имени Паук. В результате Клык Айстры провел последние десять лет в камере пыток где-то под Парижем.

Тана вспомнила, что сказал Габриэль, когда они уезжали с заправки. Тогда это показалось бессмыслицей, но сейчас она поняла смысл его слов.

«Этот мир возник благодаря моему милосердию. О котором я бесконечно сожалею».

У нее закружилась голова.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я же тебе говорил: моя подруга живет у Люсьена. Клык что-то говорил о своих планах? О том, что задумал?..

«У меня тоже есть друг. И я собираюсь его убить».

– Он хочет кого-то убить, – Тана положила яичницу на лепешку. Она ела и ей становилось лучше. – Но больше я ничего не знаю. Если бы Зима не показал мне объявление, я бы не поверила, что Габриэль – это Клык Айстры.

Она достала смятый листок, который сунула в сумку много часов назад, развернула на столе и разгладила. Глядя на черные кудри, трость с серебряной рукоятью и жестокий взгляд, Тана не могла поверить, что у их обладателя такие мягкие губы.

– Он вел себя не как… То есть он действительно ужасен, но почему-то он был добр ко мне. Я бы никогда не подумала…

Джеймсон присвистнул, увидев сумму вознаграждения:

– Почему ты не сдала его у ворот?

Тана покачала головой:

– Так поступить с ним было бы подло, ведь он помог мне спастись. Но я не понимаю… Откуда Габриэль и Люсьен вообще знают друг друга?

– Люсьен – создатель Габриэля, – ответил Джеймсон.

– Что? – опешила Тана. У нее в голове не укладывалось, что Габриэль, который был для нее и симпатичным парнем, и вопящей тварью с кладбища Пер-Лашез, имел какое-то отношение к красавчику Люсьену Моро, чьи постеры продавались повсюду. – Слушай, я действительно почти ничего не знаю. Мне известно только, что Габриэль путешествовал один и за ним охотились какие-то вампиры. Теперь мне кажется, что это были слуги самого Паука. И это они устроили резню, о которой написала Полночь.

Вдруг что-то камнем упало с неба, и Тана едва не подскочила от неожиданности. Белый ворон расправил крылья, глядя на Тану рубиновыми глазами, каркнул и прошелся по столу, подбирая кусочки яичницы. Джеймсон рассмеялся, когда птица вспрыгнула ему на плечо, захлопала крыльями и перелетела на голову.

– Это Гремлин, – сказал он, спуская ворона обратно на стол.

Тана неуверенно протянула пальцы и удивилась, когда птица подошла и потерлась о них клювом. Она слегка улыбнулась. Что-то в этой птице заставляло верить ее хозяину.

– Я объясню тебе, что такое Холодный город, – сказал Джеймсон. – Это закрытая экосистема. Вампирам нужно множество живых людей – добровольных доноров, которые сдают кровь через иглы и трубки. Если вампиры станут нападать на всех без разбору, то распространят заразу и уничтожат свои запасы еды. Однако, если что-то нарушает равновесие, тут очень быстро начинается хаос. Будь то люди-террористы, которые разбивают окна в здании, где идет Вечный бал, и поджигают себя, или разборки между вампирскими бандами – любой конфликт тут очень быстро набирает обороты. Здесь хватает и вампиров, и людей, которые ненавидят Люсьена. Так что, если Габриэль явился, чтобы встряхнуть Холодный город, они к нему присоединятся.

Тана попыталась представить, как Габриэль собирает сторонников, и покачала головой:

– Думаю, он будет действовать в одиночку. Он… не совсем нормальный.

Джеймсон как будто немного успокоился:

– Скажу своей подруге, чтобы в ближайшие несколько дней держалась подальше от Люсьена. Правда, сомневаюсь, что она меня послушает.

Тана допила кофе. В рот ей попало немного гущи, и она почувствовала, как кофеин насыщает кровь. Совсем стемнело. Она подумала об Эйдане, который умер, воскрес и ждет ее возвращения.

– Почему твоя подруга остается там, если Люсьен так ужасен?

Джеймсон отвел взгляд:

– Она вампир, – тихо ответил он, будто ему было стыдно. Тана задумалась, каково расти в этом городе, оставаясь человеком. Оказаться внутри не по собственной воле. Жить здесь, не мечтая стать вампиром. Интересно, что Джеймсон сделает ради метки, которой она так легко лишилась? И что почувствует, если узнает о Холоде у нее в крови?

Джеймсон погладил белые перья Гремлина:

– Ты знала, что воронам нравится, когда их кусают муравьи? В момент укуса муравьи выделяют какое-то вещество, кажется, муравьиную кислоту. И вороны так подсаживаются на это, что ложатся, раскрыв крылья, на муравейники. Думаю, моя подруга знает, что Люсьен ужасен, но… ей это нравится.

Тана вздрогнула:

– Может быть, она просто привыкла.

– Может быть, – задумчиво ответил Джеймсон.

– Теперь моя очередь спрашивать, – сказала Тана.

Джеймсон удивлял ее своей нормальностью. Он выглядел крутым, с щетиной на подбородке и стальными мускулами человека, который проводит много времени, карабкаясь по крышам. Он помог ей и ничего особенного взамен не потребовал.

– Если ты знаешь, где я могу купить одежду и… какое-нибудь оружие, я была бы благодарна за информацию. Я не очень-то подготовилась к переезду.

– Могу отвести тебя в один неплохой ломбард. Я знаю его хозяйку, – Джеймсон поднял брови, ожидая реакции.

– Спасибо еще раз, – ответила Тана, и он встал.

Этой ночью она должна пробраться к Эйдану и забрать у него метку. А потом найти место, где можно спрятаться и ждать, когда инфекция покинет ее кровь. Для этого надо запастись одеялами, едой и водой на восемьдесят восемь дней пытки.

Восемьдесят восемь дней, начиная с сегодняшнего.

Глава 22

Иногда бессмертие покупается ценой целой жизни.

Фридрих Ницше

Той ночью, когда Габриэля впервые укусили, он проснулся на свежих накрахмаленных простынях в незнакомой комнате с высоким потолком. Он весь пропах алкоголем, даже его пот отдавал шартрезом, и он подумал, что до сих пор пьян. Когда он попытался сесть, голова закружилась так, что пришлось лечь обратно. За окном во тьме безлунной парижской ночи горели газовые фонари.

– Выпей, – произнес мужской голос, и к его губам поднесли стакан.

Габриэль жадно выпил, в стакане оказалась обычная вода. Он чувствовал себя странно: ему было одновременно и жарко и холодно, будто начиналась лихорадка. Он уже привык просыпаться в грязных комнатах, привык видеть стыд на лицах тех, кто его туда приводил, привык поздно вечером возвращаться в свою маленькую квартирку, борясь с тошнотой и в измятой одежде, возмущая квартирного хозяина.

К чему он был не готов, так это обнаружить себя в роскошном отеле, где перед ним стоял незнакомый блондин со злой улыбкой на лице. Габриэль смутно помнил звуки пианино и укол в горло, как будто его укусила кобра, а потом давление на шею. Бо2льшую часть вечера он провел в одном из самых скандальных богемных салонов. Многие говорили, что там змеиное гнездо, но не в прямом же смысле…

– Я должен идти, – пробормотал Габриэль, пытаясь сесть. – Мне плохо.

– Некоторые болезни оказываются куда более горькими, чем лекарство, – сказал блондин, удерживая Габриэля на месте. В тусклом свете его глаза казались кроваво-красными. Габриэль, не отрываясь, смотрел на его лицо. Он был слишком потрясен, чтобы бояться. Он давно пытался привлечь внимание дьявола. И, кажется, тот наконец пришел за ним.

– Когда все закончится, мы станем как братья, – сказал дьявол.

– У меня уже есть брат, – заплетающимся языком ответил Габриэль, – и он мертв.

Дьявол наклонился над ним, улыбаясь все шире и показывая острые зубы.

– Как и я.

Габриэль открыл рот, чтобы закричать, но был настолько пьян, что рассмеялся.

Когда он проснулся снова, в окно светило солнце и воспоминания прошлой ночи казались смешными: он просто слишком много выпил и был слишком несчастен. Никто не нависал над ним, готовясь к прыжку. На белоснежных простынях не осталось и следа крови. Номер был пуст. Рубашка и туфли Габриэля были сложены на кресле. На низком столике он увидел бутылку шартреза, хрустальный бокал и тарелку запеченных устриц.

Габриэль посмотрел на кровать, на смятые простыни, коснулся пальцами шеи. Прикосновение отозвалось болью, словно он коснулся синяка. Это заставило его занервничать так, что он быстро оделся, вышел из номера и отправился домой.

Он шел мимо игральных притонов и ломбардов девятого округа, мимо кабаре Фоли-Бержер. Голова кружилась. Сам не понимая, что делает, он зашел в мясную лавку и потратил последние деньги на кусок телячьей печени, которую съел сырой, развернув бумагу, в которую она была завернута, прямо на лестнице своего дома.

Габриэль проспал весь день и проснулся ночью, чувствуя, как холод проникает в его кости. Снаружи раздавались обычные для ночного Парижа звуки: торговцы нахваливали свой товар: нехитрую еду или собственное тело. Кто-то играл в кости в переулке под окном. Звук костяшек, падающих на мостовую, заставил его подумать о скелете, ворочающемся в гробу.

Габриэлю не хотелось оставаться одному. К счастью, в Париже плохую компанию можно было найти в любое время. В кабаре, где темноволосая девушка танцевала танец живота, он обнаружил своих знакомых. Он почти ничего не знал о них, но их смех прогнал воспоминания минувшей ночи. Но через некоторое время Габриэль поймал себя на том, что смотрит на горло Рауля де Клева – графского сына и картежника, который был по уши в долгах. Ночь продолжалась, и Габриэль все больше и больше думал о движении крови под кожей Де Клева, о том, как сердце перекачивает свежую, горячую жидкость. Это так просто – разрезать плоть и выпустить алую струю, яркую, как кларет. Нужно только отвести его в сторону, пообещать денег в долг, прижать к стене переулка и… Габриэль отогнал эту мысль. Он попытался сосредоточиться на танцовщице, но пока она вращала бедрами, чтобы звенели колокольчики на юбке, он думал только о вене на внутренней стороне ее блестящей от пота ноги.

Габриэль вернулся домой, напившись почти до беспамятства. Когда он открыл дверь в комнату, в камине горел огонь, а на вытертом кресле сидел дьявол в серо-голубом пальто с пуговицами, обтянутыми тканью, элегантный, словно он явился прямо из Версаля.

– Меня зовут Люсьен Моро, – сказал дьявол, глядя на Габриэля глазами, в которых пылало адское пламя. – Полагаю, у тебя есть вопросы.

Габриэль стоял в дверях, не в силах двинуться с места.

– Я чувствую себя так странно, – фальцетом сказал Люсьен, улыбаясь, как будто его развлекал этот спектакль. – Что со мной? Как ты заставил меня испытывать эти чудовищные желания? Изыди, сатана!

Габриэль вошел и закрыл за собой дверь.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я очень пьян и вряд ли смогу задать все эти умные вопросы. Признаюсь, мне не по себе, но вы можете остаться, если вам угодно. Я искал вечного проклятия на улицах Парижа, и теперь оно само явилось ко мне и сидит у моего очага. Кто я такой, чтобы прогонять его?

Ему было не по себе, но комедия, которую ломал Люсьен, насмехаясь над ним, пробудила его чувство собственного достоинства. Габриэль решил не показывать этому странному созданию, что напуган.

Люсьен кивнул.

– Ты никогда не делаешь того, чего я от тебя ожидаю. А способность удивлять я ценю выше драгоценных камней.

Он поднял руку, и Габриэль заметил, что одно из его серебряных колец закрывало всю фалангу и заканчивалось кривым когтем угрожающего вида.

Люсьен провел этим когтем по запястью; порез налился кровью. Она была темнее, чем кровь, лившаяся когда-то из груди Александра, и отливала синевой. В комнате запахло кровью так же сильно, как после удара молнии в воздухе пахнет озоном. Габриэль помимо воли качнулся вперед.

– Пей, – сказал Люсьен, – ведь ты этого хочешь. Иди ко мне и пей.

В тот момент, когда Габриэль склонил голову и упал на колени, стиснув дрожащими пальцами запястье Люсьена, он понял, что прежде просто играл в злодея. За все время, проведенное в Париже, он пока не сделал ничего, что помешало бы ему стать прежним.

Затем его захватил вкус крови Люсьена, и он пропал. Он высасывал кровь из раны и в горле у него рождался стон. Он забыл Александра. Забыл мать, отца и сестру. Забыл звук выстрела, запах пороха и лежащее на снегу тело брата. Осталось только это.

Когда он проснулся незадолго до полудня, на его губах еще оставалась кровь. Кровь была и на подушке, которую он испачкал во сне. И все, о чем он мог думать – как бы достать еще.

Раньше Габриэля переполняла ненависть к себе, желания раздирали его на части, но теперь у него появилась цель. Он ждал ночи, чтобы напиться крови Люсьена и дать ему своей. Все остальное не имело смысла. Он жил так день за днем, больше не интересуясь салонами и кабаре, выпивкой и развратом.

Поначалу он чувствовал истощенность, но со временем голод отступил, как по волшебству. Идя по улицам, Габриэль чувствовал себя более сильным и ловким, чем когда-либо в жизни. Он мог переломить трость надвое, мог остановить испуганную лошадь, схватив поводья, и все это без малейшего усилия. Дома он снова и снова бросал нож в стену и каждый раз попадал точно туда, куда целился. Его клыки стали длиннее и острее, десны кровоточили. Он был рад этим изменениям и иногда рассеянно касался острых кончиков зубов пальцами, чтобы убедить себя в реальности происходящего.

Когда Габриэль склонялся над запястьем Люсьена, проделывая аккуратные дырочки в коже своими новыми клыками, ему казалось, что он ушел от себя прежнего дальше, чем когда-либо мог мечтать.

На седьмую ночь, вернувшись домой после заката, Габриэль обнаружил Люсьена, сидевшего в кресле. Он был в смокинге. На подлокотнике кресла сидела девушка в тонкой грязной блузке и в юбке из плотной коричневой ткани. Вместо румян не ее щеках была грязь, она же заменяла ей перчатки. На столе стояла коробка, из которой выглядывал шелк цвета зеленого яблока.

– Я сказал, что здесь она может принять ванну, – сказал Люсьен, – я прав?

Габриэль кивнул, его сердце забилось сильнее.

– Разумеется, если она этого хочет.

– Она хочет, – ответил Люсьен и подтолкнул девушку. Та послушно встала. – Я сказал, что нужно как следует вымыться, чтобы надеть платье, которое ты ей купил.

Габриэль посмотрел на коробку и снова на девушку. Она с таким вожделением смотрела на ткань, что казалась дурочкой. Он вспомнил ломившиеся от нарядов гардеробы своей сестры. Это платье едва ли стоило внимания – но только не для этой девушки.

«Беги, – подумал он. – Ты знаешь, что нужно бежать. Пожалуйста, беги».

Он проводил взглядом девушку, которая, подхватив коробку, медленно шла в его спальню, к жестяной ванне, кувшину воды, который он там оставил, и дешевому мылу. Она шла, слегка покачивая бедрами, и напомнила ему танцовщицу, которую он видел всего несколько дней назад. Он представил, как приникнет губами к ее шее, как ее сердце затрепещет, словно крылья бабочки, и вздрогнул.

– Зачем она здесь? – спросил Габриэль.

– О, вот только не надо этого, – ответил Люсьен. – Уверен, ты легко догадаешься, и чем она зарабатывает себе на жизнь, и зачем она здесь. В этом нет ничего загадочного.

– Люсьен, – Габриэль надеялся остановить его. – Что ты собираешься с ней делать?

– Она не для меня, – сказал Люсьен. – Моя кровь тебя подготовила, но впереди окончательное преображение. Сегодня – твоя последняя ночь среди живых. Отведай ее крови и родись заново. Ее смерть – плата за твою вечную жизнь.

Габриэль покачал головой, отступая на шаг.

– Ну, перестань. Невозможно всю жизнь переливать вино из стакана в стакан, – усмехнулся Люсьен.

– На моих руках и так невинная кровь, – сказал Габриэль. – Этого более чем достаточно.

Люсьен рассмеялся:

– Так ты от этого пытаешься сбежать, верно? О, мой дорогой мальчик, скоро ты все забудешь, обещаю. Тебе предстоит купаться в реках крови, и одна капля будет значить не больше, чем одна звезда в узоре, покрывающем небосвод.

– Нет, – сказал Габриэль и направился к двери. Люсьен схватил его за руку, но он вырвался со всей впитанной вместе с кровью силой. – Мне все равно, что со мной будет, но я не стану причинять страдания другим.

– Станешь, – усмехнувшись, сказал Люсьен.

Габриэль бежал в ночь, и смех Люсьена звучал у него в ушах.

Люсьен нашел его спустя неделю. Габриэль сел на дилижанс и добрался до небольшой гостиницы недалеко от Марселя. Прошлую ночь он провел без сна, дрожа, обливаясь потом. Стук чужих сердец оглушал его даже сквозь стены. Холод проникал все глубже и глубже, сковывая его собственное сердце.

Открыв дверь, Люсьен улыбнулся. Он увидел стены общей гостиной, залитые алым, тела хозяина гостиницы, его жены и мальчишек, работавших на кухне и в конюшне. Габриэль, сидящий над одним из трупов, посмотрел на него с почти осязаемым отчаянием.

Разумеется, Люсьен убил ту девушку. Он в подробностях рассказал Габриэлю об этом, пока они возвращались в Париж.

Глава 23

Смерть украсила тобою свою тьму.

Альфред Теннисон

После наступления темноты на улицах правили вампиры. Они шли мимо, сверкая алыми глазами, их плащи развевались на ветру. Одни – с ирокезами и пирсингом, – корчили рожи встречным; другие бежали, держась за руки, в длинных развевающихся платьях; некоторые, с длинными волосами, в бархатных пиджаках, поигрывали тросточками из черного дерева. Кого-то окружала толпа, кто-то прогуливался в одиночестве.

Тана держалась ближе к домам и пряталась под навесами, стараясь оставаться незамеченной. Ее сердце бешено стучало, и она не могла оторвать глаз от противоестественной бледности и непринужденно изящных движений вампиров, не могла перестать смотреть в эти дьявольские глаза.

– К ним привыкаешь, – сказал Джеймсон, но Тана заметила, что когда вампир оказывался слишком близко от них, он слегка наклонялся и его рука тянулась к чему-то в ботинке.

Наконец Джеймсон остановился у зарешеченной витрины, на которой были выставлены серьги-скарабеи, лиловый плащ, лиловый зонт и несколько ярких париков. Вывеска над дверью, составленная из стеклянных бусин и осколков зеркала, гласила: «СТРАННЫЕ И ПОТЕРЯННЫЕ ВЕЩИ».

В двери было небольшое окошко, также закрытое металлической решеткой. Джеймсон дернул за шнурок звонка.

Через несколько секунд из окошка выглянула девушка. Увидев Джеймсона, она расплылась в улыбке, которая, впрочем, несколько поблекла, стоило ей заметить Тану. Защелкали замки, и дверь открылась, впуская их в тускло освещенное помещение.

Хозяйка оказалась высокой, с длинными рыжеватыми волосами, спадающими на плечи как львиная грива, и с ярко-зелеными, как бутылочное стекло, глазами. Золотые блестки покрывали ее щеки и веки. На ней был халат, похожий на кимоно, и казалось, что она только что встала с постели.

– Привет, – сказал Джеймсон с застенчивой улыбкой. Было похоже, что он несколько оглушен ее красотой.

– Привет, – ответила она. Казалось, она, затаив дыхание, ждет, что Джеймсон что-то скажет или сделает. Однако уверенность, с которой тот держался все это время, куда-то исчезла.

– Здесь можно купить почти все, – сказал он Тане. – У Валентины волшебный дар помнить, куда год назад положили то, что тебе нужно прямо сейчас.

Валентина улыбнулась.

– Год назад я тут не работала, – возразила она.

Джеймсон тоже улыбнулся, но так и не поднял на нее глаз.

– Вот поэтому я называю твой дар волшебным.

Тана посмотрела на вешалки с одеждой, стоявшие вдоль стены, и на чемоданы, набитые рубашками и пиджаками. Манекены были наряжены в платья и шляпки с блестками. Кое-где горели масляные лампы, отбрасывая на стены пляшущие тени.

По лестнице, стуча каблуками по деревянным ступеням, спустилась женщина. Услышав, что она приближается, Валентина отодвинулась от Джеймсона. Женщина оказалась старше всех, кого Тана успела встретить в Холодном городе. Ее длинные, тронутые сединой волосы казались тонкими, как паутинки – особенно на фоне черного платья. На шее висел тяжелый медальон из розового золота, а в ушах – ярко-голубые серьги почти того же оттенка, что и глаза.

– Ну что же ты стоишь, Валентина, – сказала она. – Закрой за нашими покупателями дверь. Мы же хотим, чтобы у нас они были в безопасности.

Валентина шагнула к двери, но Джеймсон ее опередил.

– Я пойду, – сказал он, поворачивая ручку и выходя на улицу. – Удачи, Тана. Пока, Валентина. До свидания, мисс Керкин.

– Останься, – сказала мисс Керкин, – выпей с нами чаю.

– Не могу, – ответил Джеймсон. – Но Тана здесь новенькая. Думаю, ей чашка чаю не помешает.

Мисс Керкин улыбнулась:

– Ты всегда обо всех заботишься…

Валентина заперла за Джеймсоном дверь, бросив на прощание долгий взгляд в зарешеченное окошко. Тана не поняла, почему он ушел так быстро. Может быть, тоже не любит запертые двери? Но, учитывая, что ее укусили примерно двадцать шесть часов назад, это она была опасна для хозяев, а не наоборот.

– Ну, – сказала мисс Керкин, – чем я могу помочь? Полагаю, ты хочешь что-нибудь продать. То, что украла у матери? Маленький медальончик, который бабушка подарила тебе, когда ты была совсем маленькой? Семейную реликвию?

– Мне кое-что нужно, – ответила Тана. Она поняла, что Хедда Керкин не слишком любит подростков, толпами посещающих ее магазин. Но на дне ее сумки до сих пор звенело ожерелье, которое ей подарил Габриэль. Она до сих пор вздрагивала, когда думала о том, откуда оно у него. Тана положила ожерелье на прилавок, где под стеклом блестели горы украшений – от сережек со стразами до бриллиантовых колец. Гранаты тускло мерцали, как следы набухших кровью укусов.

– У меня и вправду есть кое-что на продажу. Хотя застежка сломана.

– Хм… – протянула Хедда, рассматривая ожерелье через увеличительное стекло. – Это богемские гранаты. Они так называются, потому что напоминают зерна граната. Ожерелье, скорее всего, из Чехии, хотя оправа русская, на ней стоит клеймо, – она взвесила его в руке. – Симпатичное украшение. Старое. Хорошая работа. Могу предложить за него шестьсот долларов, половину наличными и половину кредитом, но хороший покупатель даст в четыре раза больше.

Тана шумно втянула воздух.

– К сожалению, – продолжила Хедда, – вряд ли в Холодном городе ты найдешь хорошего покупателя.

Антикварное ожерелье из России. Получается, Клык Айстры сорвал его с чьей-то шеи прямо на парковке, и оно совершенно случайно оказалось из той страны, где он родился? Но если ожерелье не краденое, значит, оно принадлежит ему. Габриэль привез его из Парижа и отдал ей.

Хедда странно посмотрела на Тану.

– Я починю застежку, пока ты будешь выбирать то, что тебе нужно. Это тебе обойдется в тридцать долларов, но ты сможешь надеть его уже сегодня. Это красивая вещь. Не торопись продавать свою душу…

Тана молча кивнула, и вытащила из сумки две мятых двадцатки. Хедда, как самый обычный продавец в самом обычном магазине, нажала несколько кнопок на кассе и протянула Тане десять долларов сдачи.

– Займусь застежкой прямо сейчас, – сказала она. – А Валентина покажет тебе, что у нас тут есть.

Валентина улыбнулась и пожала плечами. Жестом она позвала Тану за собой на второй этаж. Там было еще больше одежды, разложенной на старых деревянных столах и висящей в шкафах с зеркальными дверцами. Как Джеймсон и обещал, Валентина прекрасно ориентировалась в окружавшем ее беспорядке и выуживала красивые вещи из самых неожиданных мест.

– Откуда все это? – спросила Тана, примеряя черные джинсы за пять долларов. Они были ей чуть-чуть узковаты. – Тут так много всего…

– Вначале, сразу после того как объявили карантин, люди обменивали тут ненужные вещи на то, что им необходимо. Потом мародеры начали приносить Хедде вещи из брошенных домов. А потом появились новые люди, которым нужны были побрякушки и платья. В Холодный город приезжает много людей, а уезжает мало. Это неплохой бизнес, – Валентина сняла с вешалки кожаную куртку со слегка вытертыми локтями. – Кажется, твой размер.

Тана примерила куртку. Та оказалась приятно тяжелой, словно доспехи.

– Она замечательная!

Валентина улыбнулась:

– У нас в городе особый дресс-код.

Тана засмеялась и склонилась над очередной грудой одежды. Она обнаружила там футболку с клыкастым смайликом и другую – с надписью «ОТЧАЯННО ИЩУ СМЕРТИ», шорты (из обрезанных джинсов), пижамные штаны с принтом в виде дымящихся чашек и полупрозрачную блузку цвета слоновой кости с высоким воротником и пуговичками из искусственного жемчуга на спине и манжетах.

– А ты? Как ты здесь оказалась?

Выражение лица Валентины изменилось, словно она пыталась понять, о чем именно Тана ее спрашивает. Девушка вздохнула и опустилась на один из заваленных одеждой стульев. У нее было длинное стройное тело, как у модели, и крупные выразительные кисти рук. Ногти были накрашены лаком того же цвета, что и блестки на лице.

– Джеймсон привел меня к Хедде, сказал, что мне можно поручить помогать в магазине. Прошлый продавец исчез – здесь такое случается, – так что она искала кого-нибудь на замену. Не знаю, пытался ли он быть милым со мной или просто хотел от меня избавиться. Может быть, и то и другое.

– Ты давно его знаешь?

Валентина покачала головой.

– Мы с другом приехали сюда примерно год назад из небольшого городка. Там для нас не было места, и мы решили сбежать сюда, где все похожи на нас. Надеялись стать вампирами и…

Валентина умолкла, как будто не знала, что сказать дальше. Тана кивнула ей в знак того, что ждет продолжения. Было приятно с кем-то поболтать. В ближайшие пару часов, пока новообращенный Эйдан отчаянно голоден, она все равно ничего не сможет сделать. Лучше всего вернуться и забрать метку перед самым рассветом, после того, как его покормят. А до тех пор она вполне может выбирать одежду и болтать.

– Как оказалось, мы были идиотами. Моего друга едва не убили первые же вампиры, которых мы встретили. Он пошел гулять один с тремя красноглазыми девицами. Не знаю, что там произошло, но я нашла его в переулке в окружении этих вампирш. Они делали надрезы на его коже и слизывали кровь, как будто это леденец, но так и не укусили его, стервы. Он бы умер, если бы не Джеймсон.

Валентина продолжила, взгляд ее был пустым. Мыслями она унеслась далеко отсюда.

– У него был огромный огнемет, как у охранников, которые стоят у ворот. Здесь не так много правил, но вампиры очень не любят, когда кто-то на них охотится.

– А он охотился? – спросила Тана.

Валентина пожала плечами:

– Не знаю, но он поджарил всех троих, а нас подобрал, как брошенных котят, – она вздохнула. – Он отвел нас в церковь, где жили и другие ребята. Там были и совсем маленькие, и постарше. И какое-то время мы жили вместе с ними. Джеймсон тут вроде местного героя.

Тана подумала о лежащей здесь одежде и спросила:

– А где теперь те, с кем вы жили?

– Двое, включая моего друга, стали Гнилушками, – ответила Валентина. – Это банда вампиров-анархистов. Они обращают тех, кто докажет, что достаточно ненормальный. Мой друг до сих пор человек и все еще надеется, что его укусят. Одного из младших обратила и взяла к себе вампирша. Еще один ушел куда-то и не вернулся. Джеймсон искал его, но люди здесь иногда просто пропадают.

Тана заметила в вазе с перьями симпатичный нож – длинный и острый.

– Должно быть, у него сложные отношения с вампирами.

– У Джеймсона? Да, вроде того. Его девушка – вампир.

Тана удивленно подняла глаза на Валентину, И тут же вспомнила разговор за завтраком.

– Ах да! Наверное, это та самая, которая живет у Люсьена Моро?

– Только не говори ему, если увидишь, ладно? Он ничего о ней не рассказывал, но город у нас маленький, и я кое-что слышала. И как-то видела их вдвоем на Бархатной улице. Они ссорились. Она очень красивая… И я вовсе не хочу, чтобы он понял, что мне не безразлично. Джеймсон знает, кем я была, так что ему может быть неприятно.

– Кем ты была? – Тана в недоумении нахмурилась.

– Знаешь, я ведь не всегда была девочкой, – сказала Валентина и поднялась на ноги. – По крайней мере, в том, что касается внешности. Он знает, что я бежала сюда, потому что у меня не было денег на операцию. Я подумала, что если я стану вампиром, то всегда буду выглядеть, как сейчас. Мое лицо не изменится. Но видишь, как оно получилось…

На мгновение Тана представила Валентину мужчиной, увидела мужские черты в ее лице, но стоило моргнуть, и перед ней снова оказалась девушка. Тана и подумать раньше не могла, что бывает такая причина желать вечной молодости.

– Я ничего ему не скажу, – пообещала она. – В любом случае я его едва знаю.

Валентина нервно улыбнулась:

– Холодный город не так уж велик, и чем дальше, тем тут становится теснее. Скоро ты всех будешь знать.

Тана купила понравившийся ей нож, джинсы и кожаную куртку, три футболки и четыре пары белья, которое, как заверила Валентина, было тщательно выстирано с дезинфицирующим средством. Она решила, что одежда пригодится, даже если она не заболеет: в чем-то ведь нужно возвращаться домой. А ножом Тана уже давно хотела обзавестись. Еще она купила большое пончо цвета ржавчины. Выглядело оно ужасно, но нести его было удобнее, чем одеяло. Еще она купила болторез, отвертку, нейлоновую веревку, зарядку для телефона на солнечных батарейках и рюкзак, чтобы все это унести. Покупки обошлись в сто тридцать два доллара. Деньги у нее еще оставались – как минимум сотня. Возможно, больше, но она не хотела пересчитывать в магазине.

Выбивая чек, Валентина взглянула на кинжал:

– Ты умеешь им пользоваться?

– Надеюсь, он выглядит достаточно страшно, и я смогу отпугивать нападающих, просто размахивая им.

Валентина молча подняла брови.

Мисс Керкин принесла отремонтированное ожерелье. Тана убрала его в сумку и подошла к одному из больших старинных зеркал, стоявших у стены. Заплела волосы в тугую косу, перевязала ее шнурком и посмотрела на свое отражение в неровном стекле, пытаясь убедить себя саму, что достаточно крута для встречи с тем, что ждет ее в маленькой комнатке в доме Руфуса.

Тана попрощалась с Валентиной и мисс Керкин и вышла на улицу. Она шла навстречу опасности, возвращаясь по своим собственным следам.

Забраться на крышу оказалось несложно, но сориентироваться там было гораздо труднее, особенно в темноте. Тана шла медленно, осторожно ступая по черепице. Следуя за Джеймсоном, она была слишком занята своими мыслями, но теперь, оказавшись в одиночестве над городом, поняла, что переходы между крышами построены совсем недавно. Лестницы и доски, приваренные либо прибитые, позволяли перебираться с крыши на крышу, образуя высоко над улицами лабиринт.

Чердачное окно Тана нашла не сразу. Ей не раз хотелось все бросить и отправиться на поиски места, где можно дождаться утра и поспать. Дать Эйдану время привыкнуть к тому, каким он стал. Может быть, когда она появится спустя день или два, он уже научится контролировать голод и захочет похвастаться своими новыми красными глазами.

Но к тому времени он может уже продать метку. Или она сама заболеет… А может быть, он будет мертв. Пару месяцев назад случилась громкая история с парнем со Среднего Запада. Он рассказал своей девушке, что его укусили, и попросил запереть его в сарае на ферме, где жила ее семья. Она пообещала выполнить его просьбу, но вместо этого собрала компанию друзей из школы. Они связали его, вскрыли грудную клетку и выпили кровь – не понимая, что инфекция так не передается, и он не может заразить их, не будучи вампиром.

Но Полночь достаточно умна, чтобы дождаться обращения Эйдана. Она бы догадалась разлить его кровь по бутылкам и продать с аукциона. Тане вдруг захотелось быть такой, как Джеймсон с его огнеметом. Захотелось иметь при себе что-то получше большого ножа, болтореза и кожаной куртки. Жаль, что она не местная легенда.

Наконец, когда луна выглянула из-за туч, Тана нашла нужное окно. Оно все еще оставалось открытым, люстра висела так же криво, как и несколько часов назад. Несколько зеленых листьев, кружа, упали с высоких ветвей. Дверь в комнату была распахнута, и в свете, падающем из холла, было видно, что внутри пусто.

Тана шепотом позвала Эйдана. Никто не ответил.

Осмотревшись, Тана увидела трубу, закрепила вокруг нее конец веревки, жалея, что в свое время не была членом скаутского клуба. Там бы она научилась вязать узлы. Она спустилась в комнату. Спускаться было легко, трудно было делать это медленно, поскольку на веревке не было узлов для упора ног. На полпути руки соскользнули, и она упала вниз, наделав столько шума, что это должны были бы услышать все находившиеся в доме.

«Глупая, глупая, глупая».

Она ожидала услышать топот бегущих ног, но уловила только тихий стон где-то в глубине дома. Тана прокралась в коридор. Мужчина в гавайской рубашке, джинсах и сандалиях сидел у стены, запрокинув голову. Его темные волосы были похожи на кроличий мех; большие круглые очки в серебряной оправе были заляпаны кровью, глаза смотрели в одну точку. Рваная рана на запястье обнажала сухожилия и кости. На полу стояла большая красная и липкая лужа. Слишком много крови, и она продолжала лениво течь из его вен.

На втором запястье виднелись два маленьких укуса.

Нога мужчины дернулась. Он посмотрел на Тану стекленеющими карими глазами. Запах крови накрыл Тану одуряющей горячей волной. Она прижала язык к зубам, почувствовала горечь во рту.

– Бе-ги, – с трудом выговорил мужчина в промежутках между судорожными вдохами и замер, как игрушка, у которой закончился завод. В его легких что-то забулькало.

Сердце Таны бешено стучало, словно кто-то бил кулаком в ребра. Она поняла, что видела его раньше – по крайней мере, на фотографии. Должно быть, это и есть тот сосед, Билл Стори, который вел хронику Холодного города и отказался выйти наружу, даже получив от друзей метку. Вряд ли он так представлял себе свою смерть.

Она осторожно сняла с Билла очки и закрыла ему глаза. Потом сложила ему руки на груди – как у мертвых фараонов на крышках египетских саркофагов. Несмотря на последнее предупреждение Билла Стори, Тана не могла бежать, не могла уйти без своей метки. Тана осторожно достала кинжал.

Пройдя немного вперед, она свернула за угол и увидела у окна Кристобель с банкой краски и кистью. Та закрашивала стекла черным и плакала. Ее худые плечи дрожали, веки покраснели. Увидев Тану, она зарыдала еще громче.

– Что ты делаешь? – тихо спросила Тана.

– Готовлюсь к завтрашнему дню, – Кристобель говорила нараспев, как во сне. Косметика стекала по ее покрасневшим щекам, оставляя блестящие серые и серебряные дорожки. – Мы станем вампирами, и в доме все должно соответствовать. Мы думали, все будет по-другому… Ты не должна была уходить. Почему ты ушла?

Тана думала, что возвращение пленницы с ножом – достаточный повод, чтобы поднять тревогу. Но Кристобель смотрела на Тану так, будто ее послали за покупками, а она ходила слишком долго, и теперь званый ужин испорчен. Из-за двери дальше по коридору послышались приглушенные испуганные голоса и снова стон. Кристобель нервно посмотрела в ту сторону, затем снова на Тану.

– Когда ты ушла, мы подумали… Мы больше не слышали тебя и решили, что Эйдан тебя съел. И теперь можно открыть дверь. Мы, конечно, расстроились, но…

Тана кивнула. Она знала, почему оказалась в комнате с Эйданом, даже если не все по другую сторону двери были готовы это признать.

– Полночь и Зара поспорили из-за того, кто пойдет первым. Зара сказала, что это ее дом. Она вошла, и он… он ее выпил.

– Ох… – сказала Тана, думая об Эйдане, которого она знала. Об Эйдане, который мог быть глупым и эгоистичным, но который никогда бы не стал убийцей.

– Я знаю, он не хотел, – Кристобель зарыдала еще сильнее. Она уронила банку и пнула ее. Черная краска выплеснулась на стену, растеклась струйками, как гнилая кровь. – Он был так расстроен. Но это ты должна была умереть, не Зара. Это нечестно. Мы все сделали правильно. Мы оставили ему тебя, как жертву новорожденному вампиру. Это должна была быть ты.

– Где он сейчас? – спросила Тана, с трудом сдерживаясь, чтобы не ударить ее. – Там, внизу? – она указала в сторону комнаты, откуда доносился шум. Кристобель кивнула.

«Он сейчас опасен?» – хотела спросить Тана, но она понимала, что Кристобель вряд ли ответит честно. Билла Стори и Зару убили, так что, вероятно, Эйдан сыт, но Тана не так уж много знала о новорожденных вампирах. Те создания на ферме Лэнса пили до тех пор, пока не раздулись, как клещи.

Тана пошла по коридору, оставляя за собой черные следы. Оглянувшись, она увидела, что Кристобель смотрит в окно, хотя сквозь закрашенные черным стекла ничего нельзя было разглядеть.

«Это должна была быть ты».

Взявшись за дверную ручку, Тана пожалела, что жизнь – не кино, где можно промотать вперед, когда страшно, когда мир рушится, – до следующего эпизода, как бы плох он ни был. Она глубоко вздохнула и открыла дверь. Увидев то, что происходило в комнате, она поняла, что поздно о чем-то жалеть.

Эйдан сидел на корточках на полу. Его неестественная поза и бледность говорили о том, что он обратился. Тана поняла это еще до того, как он поднял на нее красные глаза. У него за спиной Полночь раскачивалась, обнимая тело брата.

Голубые волосы Зимы упали ему на лицо, губы были белыми и сухими, как у Перл, когда она, почистив зубы, забывала смыть зубную пасту. На шее у него виднелись два ярких прокола, из одного стекала тонкая струйка крови. Глаза Зимы были закрыты, а его сестра смотрела прямо перед собой красными, как раскаленные угли, глазами. При виде Таны она издала жуткий вопль и крепче прижала брата к себе. Руфус, сжавшись, сидел в углу, на нем были только пижамные штаны. Рядом валялся мобильный телефон. Огонек камеры мигал, как будто запись все еще продолжалась.

Глава 24

Любая память об умерших драгоценна, если они были дороги нам при жизни.

Эмили Бронте

Перл сидела перед телевизором и ела спагетти с соусом. Отец на кухне отмывал плиту. Когда стало ясно, что Тана исчезла, он затеял генеральную уборку – стирал, оттирал внутреннюю поверхность микроволновки, даже отодвинул холодильник и, стоя на коленях, вымыл плитку под ним. Он занимался этим так долго, что еще не ужинал, хотя было уже больше десяти часов вечера. Прервался он только дважды – чтобы ответить на телефонный звонок из Национальной гвардии, и позже, когда звонили родители Эйдана.

На экране ведущая в синем костюме стояла на фоне слов «Кровавая баня на вечеринке». Буквы были забрызганы красным.

– Новости о вечеринке, которая закончилась трагедией, – говорила она, глядя в камеру. – Митч Эванс сейчас находится на заправке на девяносто третьем шоссе. Именно здесь поздно вечером в воскресенье видели трех выживших. Эйдан Маринос, Тана Бах и неизвестный молодой человек запечатлены на видео. Митч?

На экране появился репортер в плохо сидящем парике. Он стоял у заправочной колонки и протягивал микрофон какому-то растерянному парню с красными волосами, торчащими, как шипы.

– Совершенно верно, Тиффани, – сказал он. – Это Гаррет Уокер, он уже почти год работает на заправке «Глобал Гэз». Гаррет, расскажите, что вы видели прошлой ночью?

Перл подалась вперед, к экрану.

– Папа! – закричала она. – Папа, по телевизору говорят о Тане!

– Двое зашли в магазин, – говорил Гаррет. – Девушка была вся исцарапана, а парень казался каким-то странным, и я стал за ним наблюдать. Думал, они хотят что-то украсть.

– Что ты имеешь виду, когда говоришь, что парень выглядел «странным»? – спросил Митч Эванс.

Гаррет пожал плечами:

– Как уставится на что-нибудь, и смотрит, смотрит. Потом повернулся ко мне и опять уставился. И мне показалось, что он смотрит сквозь меня.

– А что ты скажешь насчет девушки? – спросил журналист.

Гаррет прищурился, посмотрел вверх, как будто пытался что-то вспомнить:

– Кажется, она купила сэндвич. Симпатичная, с голубыми глазами. Короткая юбка. Честно говоря, я к ней особо не присматривался до того, что случилось у насосов.

Перл потянулась за телефоном, который лежал рядом на кожаных подушках дивана. Она уже раз сто смотрела на него с тех пор, как утром получила сообщение от сестры: фотографию обычной улицы на рассвете и несколько слов: «В Холодном городе стремно & Я тебя люблю & Я в порядке».

Перл буквально слышала, как Тана произносит эти слова, слышала ее интонации. Она знала, что означает это сообщение – сестры говорили между собой на особом языке. Это значило, что в Холодном городе не так уж страшно, но Тана поддразнивала сестру, считавшую, что там все очень романтично. Это значило, что Тана еще не вампир, потому что не боится фотографировать на рассвете. Это значило, что Тана пыталась скрыть, что она на самом деле чувствует, и она далеко не в порядке.

Отец вошел в комнату, держа в руках губку:

– Что ты кричишь?

Перл указала на экран:

– Смотри, они говорят про Тану!

– Выключи, – холодно сказал ей отец.

– Они говорят про Тану! – повторила Перл, думая, что он не расслышал.

– Полиция уже рассказала, что случилось на заправке. А теперь делай что я велел и выключи телевизор.

Он говорил строго, но Перл было все равно. Она хотела знать.

На экране Митч Эванс с серьезным видом расспрашивал Гаррета:

– Расскажите подробнее. Вы все видели?

– Да. Никогда раньше ничего подобного не видел, – ответил тот. – Один парень вроде как собрался перегрызть ей горло, и тут появился другой парень. Словно из ниоткуда. Он поднял первого и укусил за шею. Чисто сработал, прямо как по телевизору показывают. Девушка просто лежала – даже не пыталась убежать. Потом встала, отряхнулась, и вампир – он же вампир, да? – швырнул другого парня на заднее сиденье машины. И они уехали, как будто ничего не случилось.

Это было не похоже на Эйдана. Он веселый и милый, и всегда подначивал Перл, пока она не начинала смеяться. И на Тану это тоже не было похоже. Она бы убежала или попыталась отбиться.

– Девушка не сопротивлялась? Она села в машину по своей воле?

– Похоже на то, – ответил Гаррет.

Получив утром сообщение, Перл пошла на кухню и сфотографировала отца, который спал, положив голову на кухонный стол, и свою миску с кукурузными колечками. Обе фотографии она отправила Тане с сообщением: «Мне скучно и вообще как-то странно. Присылай больше прикольных фоток, чтобы я завидовала». Ответа до сих пор не было.

– Перл! – угрожающе сказал отец.

– Нет! – крикнула она и швырнула в него тарелку со спагетти. Соус растекся по паркету, тарелка разбилась. Спагетти прилипли к стене, упали на пол. – Нет! Я хочу знать про Тану!

– Как вы думаете, девушка была инфицирована? – спросил Митч Эванс.

– Не знаю. Но вы же видели запись, да? – ответил парень с заправки.

– К сожалению, полиция забрала пленку, но мы надеемся, что скоро сможем показать нашим зрителям фрагменты видео. А пока могу сказать, что Тана Бах, Эйдан Маринос и их спутник – единственные, кто выжил после резни, которая унесла жизнь сорока восьми человек, собиравшихся повеселиться. Этот вечер на ферме должен был стать одним из самых счастливых в их жизни. Полиция пытается выяснить, как подросткам удалось сбежать, какие ужасы им пришлось пережить в те семнадцать часов, которые они провели на ферме, и куда они теперь направляются. Если кто-нибудь из вас видел этих людей или серый с зелеными заплатами «Форд-Краун-Виктория» 1995 года, позвоните по номеру, который вы видите внизу экрана. Но помните: приближаться к ним опасно! Как минимум один из них вампир, двое других скорее всего инфицированы. Полиция считает их крайне опасными. Тиффани?

На экране снова появилась ведущая.

– Спасибо, Митч, – напряженно улыбнулась Тиффани. – Запомните, вступив в контакт с вампиром, вы обязаны сообщить об этом властям. Не ждите, когда у вас появятся симптомы, не пытайтесь изолировать себя своими силами. Наберите 911, расскажите о нападении и ждите инструкций.

А теперь послушаем эксперта, который расскажет, как лучше всего защитить дом от вампиров. Затем мы покажем эксклюзивное интервью с охотником: он утверждает, что у него есть информация об одном из трех вампиров, устроивших бойню. Но сначала я хочу передать слово нашим спонсорам.

Отец Перл так и не двинулся с места. Он велел дочери выключить телевизор, но вместе с ней досмотрел передачу до конца. Перл подумала, что сейчас самое время сказать то, что ей хотелось сказать весь день. С тех пор как она получила сообщение от Таны.

«Папа, я знаю, где она».

Но она ничего не сказала. Взяла пульт, выключила телевизор и поднялась в свою комнату. Надела пижаму и легла в кровать.

Глава 25

Человек умирает не от темноты, а от холода.

Мигель де Унамуно

Страх Таны стал чем-то живым. Он буквально вцепился ей в горло, когда красные глаза Эйдана остановились на ней. Она невольно отступила назад и подняла нож, который теперь, когда перед ней были два монстра, выглядел достаточно нелепо.

– Ты вернулась, – немного сонно проговорил Эйдан и протянул к ней руку, как будто не замечая ножа. Кажется, ее появление обрадовало его и дало надежду. – Я думал, все будет не так. Тана, я совершил ужасные вещи.

Не убирая ножа, она опустилась на корточки и сжала его пальцы свободной рукой. Кожа Эйдана была ледяной, но Тана надеялась, что ее прикосновение поможет ему успокоиться.

– Все будет хорошо. Давай выбираться отсюда.

– Все выглядит совсем по-другому – светится серебристым светом, расплывается, как акварель на мокрой бумаге, и… Я слышу твое сердце. Твою кровь, тепло твоего тела. Оно исходит от тебя, такое яркое, красное и сладкое. Но это не… Я знаю, что на самом деле ты выглядишь не так. Просто теперь я вижу иначе.

Рот Эйдана изменился, его клыки стали длиннее и острее. Но способность убедить собеседника в чем угодно никуда не делась.

– Это был несчастный случай. Полночь собиралась обратить Зиму, но выпила у него слишком много крови…

Тана посмотрела на Полночь, обнимавшую тело брата. Эйдан говорил о том, что случилось в этой комнате. Не о Билле Стори, не о Заре…

– Ты же знаешь, что это неправда! – Руфус был на грани истерики.

– Заткнись! – закричала Полночь, клыки блеснули у нее во рту. – Заткнись, заткнись, заткнись!

– Там, в коридоре, труп, – Тана пыталась говорить абсолютно спокойно, но ее голос дрожал.

– Билл никогда не видел, как рождается новый вампир. Он хотел снять видео. Мы все хотели, – в голосе Руфуса слышалась нарастающая истерика. – Но все вышло из-под контроля.

– Он принес оборудование, чтобы снять, как я ее кусаю, – сказал Эйдан. – Я не хотел этого делать. Боялся, что сделаю ей больно, так же как…

Он резко умолк.

Полночь прижала губы к бледной щеке Зимы и что-то зашептала.

– Что пошло не так? – спросила Тана, просто чтобы все продолжали говорить. Она пыталась думать, борясь со страхом, пыталась планировать. Если она хочет вернуть метку, то должна остаться наедине с Эйданом. Могут возникнуть проблемы, если он передаст ей метку у всех на глазах.

– Наконец Полночь убедила Эйдана, что все будет в порядке, – сказал Руфус. – Мы подождали, чтобы инфекция попала в кровь, затем при помощи иголок и трубок, которые она привезла, взяли у Зимы немного крови. Простерилизовали иглу зажигалкой. Знаю, это не лучший вариант, но они же брат и сестра… Полночь выпила крови. И умерла.

– Она умерла, – сказал Эйдан. – Так же, как и я. Она умерла, и мы смотрели, как она умирает. Даже снимали на видео. Это продолжалось сорок минут.

Тана вздрогнула, представляя, как Эйдан, оставшись один, считал удары своего сердца и ждал смерти. Он изменился. Его лицо, такое знакомое, превратилось в маску. Тана видела новорожденную тварь, которая смотрела на нее его глазами.

– Это было ужасно, – сказал Руфус. – Но она этого хотела. Она велела нам это сделать и кричала, чтобы мы продолжали снимать.

– А когда она проснулась, то была очень голодна, – на лице Эйдана появилось странное выражение. Он словно вспоминал знакомое ощущение. – Просто сгорала от голода.

– Билл подошел слишком близко, и она прыгнула, – сказал Руфус, понижая голос, как будто от этого его рассказ становился не таким страшным.

– Он пытался вырваться, – продолжал Эйдан, – но рана стала только больше. Я пытался ее оторвать. Я пытался. Но потом запах крови стал слишком сильным, и я…

Тана вспомнила, как выглядели запястья Билла, и поняла, о чем он говорил. Она задумалась: изменился ли Эйдан после обращения или он всегда был таким, просто теперь пропали причины сдерживаться?

– Мы не хотели, – Полночь вскинула голову. – Но голод до сих пор пожирает меня изнутри. Я вижу только кровь. Чувствую только ее запах, – она встряхнула брата; его голова моталась из стороны в сторону, как у сломанной куклы. – Просыпайся, Зима. Больше никаких дней рождения, помнишь? Все получилось, как мы хотели. Теперь нужно только, чтобы ты проснулся.

Тана сделала глубокий вдох. Вся ситуация балансировала на лезвии бритвы.

– Зима вызвался быть следующим, – теперь говорил Руфус, и Тана попыталась сосредоточиться на происходящем. – Он доверял ей. Но она не остановилась, продолжала пить кровь, и мы не знали, что делать. Зима потерял сознание, он дышал, но все тише и тише. Кристобель поняла, что все вышло из-под контроля, и попыталась заставить Полночь отпустить его.

– А что делал ты все это время? – спросила Тана Руфуса. Он икнул.

– Я продолжал снимать. Я не думал… – он замолчал, так и не сказав, о чем именно он не думал. Что Полночь сошла с ума? Что Зима умирает?

– А потом? – Тана встретилась взглядом с безумными глазами Полуночи.

– Они хотели отобрать у меня брата, – сказала Полночь. – Но мы не должны расставаться.

– Ты знаешь, что происходит с трупами? – закричал Руфус. – Они раздуваются! В них заводятся мухи! Они воняют! Чем дольше ждать, тем будет хуже.

Тана задумалась: сколько тел он видел раньше, сколько ему пришлось перетаскивать с места на место и сколько из них принадлежало его друзьям? То, что он говорил, звучало сухо и практично, но что-то в выражении его лица выдавало, что ему не все равно.

А где сейчас тело Зары? Ее уже успели похоронить или отнести к воротам? А может, она лежала, завернутая в одеяло, в соседней комнате? И кто это сделал – Руфус или Кристобель до того, как начала закрашивать окна?

И больше всего Тану интересовало: неужели после всего, что случилось, кто-нибудь из них все еще хочет стать вампиром?

– Я помогу, – сказала Тана, отпустив руку Эйдана, и встала. Если все займутся делом, возможно, ей удастся поговорить с ним наедине. А если не получится, все равно нужно выбираться из дома. С меткой или без нее.

– Зима останется со мной, – Полночь погладила брата по волосам.

– Это отвратительно, – сказал Эйдан.

Полночь посмотрела на него страшными, безумными глазами:

– Он мой!

– Хорошо, мы оставим его, – Руфус направился к двери. Тана последовала за ним, задержав дыхание, стиснув нож в руке, ожидая, что холодные руки схватят ее и потащат обратно. Когда этого не случилось, она обернулась к Эйдану и подняла брови.

– И ты тоже. Мы одни не справимся.

– Когда вернетесь, – тихо сказал он ей в коридоре, – нужно будет поговорить.

Тана помогла завернуть Билла Стори и Зару в одеяло и перенести в другое место. Тело девушки лежало на диване в холле и выглядело так, будто она вот-вот оживет.

Люди – хрупкие существа. Они умирают каждую ночь в каждом Холодном городе. Умирают от собственных ошибок, от передозировки, от болезней. Но чаще всего их убивает Смерть.

Смерть до последней капли выпивает тепло из их тел. Смерть не помнит об ограничениях. Старые вампиры могут со временем стать скучными и осторожными, но молодые хотят до беспамятства упиваться кровью.

Каждое утро выжившие жители Холодного города относят своих мертвецов к сторожевым башням. После полудня охранники выходят и вбивают в каждый труп по два серебряных гвоздя – в голову и в сердце. Если на следующий день тела продолжают разлагаться на солнце, их возвращают семьям.

Когда Тана, Руфус и Кристобель привезли тела к башне и положили рядом с другими, солнце уже стояло высоко в небе и безжалостно жгло землю. Они возвращались домой по ярко освещенным улицам, где еще были видны следы прошедшей ночи: дети, вповалку спавшие в переулке, обняв друг друга, чтобы согреться, как медвежата в берлоге; россыпь перьев и пайеток в придорожной канаве; окурки сигарет со следами синей помады; битые бутылки из-под виски, увядшие белые цветы. Они молча перешагивали через все это, Они слишком устали. Пение птиц вдалеке и лепестки цветов, осыпающиеся из садов на крышах, наполняли воздух звуками и запахами. Тана хотела спать, но сейчас Эйдан был наиболее уязвим. И, после того, как она протащила тела его жертв по улице, она хотела вернуть себе метку.

Вернуть метку и отвесить ему пощечину.

Эйдан сидел на голом матрасе в комнате наверху. Окна были закрыты мешками для мусора, и Тана вспомнила, как все это началось на ферме Лэнса. Он листал пожелтевшую книгу в бумажной обложке, которую нашел где-то в томе. Это был сборник Дилана Томаса[10]. Он поднял взгляд на Тану, улыбнулся и отбросил книжку. Она вспомнила, как изменилось лицо Билла, как посинела его кожа. Она не знала его, но он был бы жив, если бы не Эйдан с его постоянным желанием всем угодить. Эйдан, превративший девушку в чудовище только для того, чтобы сделать ее счастливой.

…Зара. Красавица Зара с двумя ранками на шее. Готовясь к смерти, она сделала высокую прическу и надела красивое платье. А они выкинули ее, как мусор.

И Эйдан, на котором лежала вина за смерть трех человек. Эйдан, ставший чудовищем…

– Я не могу тут оставаться, – сказала Тана, остановившись на пороге. Эйдан покачал головой, щурясь от света, проникавшего из коридора. Свет был ему неприятен, но, судя по всему, не причинял боли.

– Она смотрит видео, которое снял Руфус. Снова и снова пересматривает, как я ее кусаю, как она говорит о восхитительной боли и преображении, произносит «это мое тело, это моя кровь». Смотрит, как убивает Зиму. Снова, и снова, и снова. А его тело лежит прямо рядом с ней и разлагается. Я не могу этого вынести. Я продолжаю вспоминать, как там, на ферме, умирала Кристин и каким чудовищем я стал. Я не могу перестать об этом думать, – он трижды ударил себя по голове, будто надеясь, что демоны покинут его. – Когда она умирала… Никогда не видел ничего ужаснее. Она умирала вместе с остальными, все они умирали… Ты не представляешь, как это ужасно.

– Кристин? – переспросила Тана, но потом вспомнила блондинку в собачьем ошейнике. Новую девушку Эйдана.

Тана села на край матраса и положила руку ему на спину. Почувствовала гладкую холодную кожу под футболкой.

– Тебе станет лучше. Ты просто еще не привык. Потребуется время, но у тебя впереди вечность.

– Я не хочу к этому привыкать, – сказал он. Тана вспомнила троих вампиров, сгоревших на площади, и то, что сказал о них Зима. «Они не могли больше выносить самих себя». Сегодня утром она тоже слышала крики, доносившиеся с площади.

– Тебе придется, – твердо сказала она. – А еще тебе придется отдать мой залог.

– Ты мне не доверяешь?

– Друзей не шантажируют.

– Тана, ты не можешь оставить меня, – сказал Эйдан. – Обещай, что не оставишь меня.

Помолчав, она ответила:

– Я пробуду тут как минимум восемьдесят восемь дней. Я же заразилась, если ты не забыл.

Она уже не была в этом уверена, но пусть лучше думает так. А она при первой же возможности покинет его. Поедет домой, спрячется под простынями, пахнущими свежестью и фиалками, и будет спать, пока не забудет последние три дня. Ей хотелось принять душ, такой горячий, чтобы он обжигал кожу. Ей хотелось плакать, пока не кончатся слезы, пока не высохнут на ее щеках.

– Мы можем найти Габриэля, – сказал Эйдан. Он посмеивался над Таной, но не зло – точно так же как Полина, когда та дразнила ее из-за Эйдана. – Уверен, мы сможем найти его, если как следует поищем. Я точно знаю, что ты хотела бы снова его увидеть, даже если ты сама в этом не признаешься.

Тана улыбнулась, радуясь тому, что Эйдан перестал говорить о смерти. Может быть, он выпустит ее из комнаты. Может быть, он отдаст ей метку.

– Хорошо. Давай попробуем его найти.

– Уверен, он тоже хочет тебя видеть.

Эйдан вздохнул, залез в карман, вынул конверт и протянул ей:

– Начнем завтра? Ты ведь теперь доверяешь мне, да?

Тана хотела открыть конверт и проверить, там ли метка, но нельзя было выпускать из поля зрения Эйдана. Она чувствовала тяжесть в конверте, нащупала в нем что-то круглое. Придется довольствоваться этим. Эйдан не сводил с нее глаз, и она сунула конверт в карман куртки.

– Я тебе доверяю, – сказала Тана и вышла в коридор.

Тусклые лучи солнца, проникавшие сквозь закрашенные окна, не слишком обнадеживали. Тана спустилась на пару ступенек и побежала.

Она страшно устала. Устала от адреналина, от вчерашнего снотворного, от страха, который, казалось, проник до костей. Она вышла через парадную дверь и прошла семь кварталов, то и дело сворачивая и меняя направление. И только когда ее дыхание успокоилось, она позволила себе расслабиться.

Потом Тана отыскала дом с заколоченными окнами. При помощи болтореза пробралась внутрь, обыскала все тщательно, насколько хватило сил, и поднялась в комнату на самом верху. Придвинула комод к двери, устроила гнездо из пыльных штор и свернулась в нем, наслаждаясь теплыми лучами солнца, падавшими на лицо. Она надеялась, что солнечный свет сожжет воспоминания о прошлой ночи.

Когда Тана проснулась, уже наступила непроглядная ночь. Она проснулась словно от раската грома, вынырнув из сновидений настолько темных и глубоких, что она не могла вспомнить ничего, кроме грязных рук, тащивших ее в могилу, на дне которой был погребен целый город. Тана вся была в поту, как будто ее била лихорадка.

За окном огни Холодного города мерцали, словно светящиеся медузы в огромном море: свечи в одних окнах, электрические лампы – в других. Гудели генераторы, жужжали ветряные турбины. Одежда Таны затвердела от запекшейся крови. Она разделась и завернулась в пончо, как в халат.

Зуб вампира оцарапал ее ногу два дня назад, незадолго до заката. Значит, сорок восемь часов уже прошло. На нее напали в воскресенье вечером, а сейчас уже вечер вторника. Значит, ее организм победил инфекцию. Если ей не стало хуже, значит, она здорова – вопреки всему.

Ей захотелось кричать и прыгать от радости. Но она просто закружилась по комнате, хотя на ней было только пончо, не думая ни о чем, кроме того, что она останется человеком. Что с ней все будет в порядке. Наконец случилось что-то хорошее, и это ее почти испугало. Но если действовать быстро, то можно оказаться за воротами еще до рассвета.

На верхнем этаже было несколько пустых комнат. В конце коридора Тана обнаружила ванную, и, когда она открыла краны, из них потекла вода. Сначала мутно-желтая, c запахом железа, но Тана дождалась, когда она станет прозрачной. Она приняла ледяной душ – водонагреватель тут, наверное, уже несколько лет не работал – и, найдя старый потрескавшийся кусок мыла, терла и терла кожу, пока не смыла кровь с колен и из-под ногтей. Потом натянула чистое белье, рубашку и джинсы.

Вернувшись в комнату, она взяла куртку и сунула руку в карман.

Конверт был на месте. Дрожащими пальцами она открыла его и достала страницу, вырванную из книги Дилана Томаса. «Мой герой на руке своей оголяет нерв». Поверх стихотворения Эйдан написал красным маркером: «Я не готов остаться без тебя». Тана наклонила конверт, и на ладонь ей выскользнула монетка. Двадцать пять центов.

Вес и форма были правильными, да. Но это не метка.

Наверное, Эйдан написал это, пока она несла тела по улицам. Он уже знал, что скажет, когда она вернется. Он все время знал, что собирается ее обмануть. Тана ударила кулаком в стену. Не обращая внимания на рассеченные костяшки пальцев, она била по стене, пока не испачкала ее кровью.

«Больше никогда!» – пообещала она себе. – «Что бы ни случилось, больше никто не будет меня использовать. Больше никаких ошибок!»

Руфус, открывший дверь, выглядел серьезнее, чем в прошлый раз. Увидев Тану, он удивленно заморгал. Вместо роскошного наряда на нем были обычные джинсы и футболка; его глаза покраснели.

– Эйдан и Полночь ушли примерно час назад, – сказал он, опираясь о косяк. – Унесли тело Зимы.

За спиной у него раздался сонный голос Кристобель, она спрашивала, кто пришел. Руфус не ответил, но в его голосе, когда он, приподняв одну бровь, продолжил говорить, слышалось раздражение.

– Я думаю, мы им больше не нужны. Зара умерла, и все это было зря. Полночь надела свой лучший, самый изодранный наряд. Она намерена познакомиться с Люсьеном Моро.

Тана опять ударила рукой в стену.

– Черт! – звезды над головой мигали, как будто смеялись над ее глупостью. – Что ж, видимо, я иду туда же.

– В таком виде тебя к Люсьену не пустят, – Руфус как будто извинялся. – Если ты не вампир, твой единственный шанс – одеться как можно соблазнительнее, как маленькая свежая свиная отбивная, и стоять вместе с остальными людьми, надеясь, что ты понравишься и тебя выберут. Разумеется, если ты не знаешь кого-нибудь, кто мог бы внести тебя в список.

Тана не знала никого, кто мог бы помочь ей попасть на вампирскую вечеринку. Но она знала человека, который может быть в списке. Человека, который должен был видеться со своей девушкой-вампиром, не пробираясь к ней по крышам.

Тана шла по улицам, глядя вверх в надежде заметить белого ворона Джеймсона или любой другой признак его присутствия. Шанс, что ей улыбнется удача и она его встретит, был невелик, но других способов его найти она не знала, так что решила посетить все места, куда он ее водил – зайти туда, где они завтракали, и спросить у Валентины в «Странных и потерянных вещах», не приводил ли Джеймсон очередных беспризорников.

Тана купила кофе в «Чашке Депрессо», где перемолотые зерна смешивались с кипящей водой в огромных медных котлах, и хозяину приходилось вставать на табуретку, чтобы налить посетителю кружку. За дополнительные пятьдесят центов можно было получить немного свежего молока от сонной козы, которая жевала клевер на лужайке рядом с прилавком, уставленным ярко-зелеными бутылками с надписью «Лауданум»[11].

Стоя в очереди, она заметила, что очень немногие расплачиваются наличными. Одни явно покупали в кредит: они называли свое имя и хозяин кафе записывал их в бухгалтерскую книгу. Другие получали кофе в обмен на тушку кролика, порцию травки и даже горсть аспирина.

Кроме кофе, Тана купила огромный стакан холодного мятного чая и два буррито с беличьим мясом, которые оказались на удивление неплохи. Сыр был свежим, а красный соус на жестковатом мясе – острым и вкусным. Она сидела с самого края, освещенная лунным светом. Через некоторое время она наелась и поняла, что Джеймсон не придет. Подростки в футболках, надетых одна поверх другой, курили, пуская сигарету по кругу, и рылись в карманах в поисках чего-нибудь, что можно продать. Старик с белыми волосами, красными глазами и иглой в руке сидел за шахматной доской и приглашал сыграть с ним в обмен на ужин.

Тана вытерла руки о джинсы и поднялась, напомнив себе, что сегодня нужно будет поесть еще раз. Потом она отправилась в «Странные и потерянные вещи», заглянула в зарешеченное окошко и постучала. Раздался лязг замков, и Валентина впустила ее внутрь.

– Тана, да? – спросила она с улыбкой. Сегодня она надела синее с металлическим отливом платье без бретелек и собрала волосы в хвост высоко на затылке. Тана вдохнула аромат магазина и словно увидела его заново. Вчера она даже не осознавала, насколько устала после снотворного, которое им с Эйданом подсыпали, и ужасного побега через чердачное окно. Теперь же она совершенно пришла в себя, была рассержена и чувствовала себя намного лучше.

– Ага, – ответила Тана, убирая выбившиеся волосы за ухо. – Ты знаешь, где найти Джеймсона?

Валентина покачала головой:

– Он просто иногда появляется, как будто из воздуха. Приносит что-нибудь: пакет хорошего кофе, например. Однажды принес кольцо. Думал, мне подойдет. Но заходит он не часто. У него есть мобильный телефон, был по крайней мере. Он дал мне номер, но я никогда ему не звонила.

– Может, попробуем? – спросила Тана.

Валентина открыла ящик старого деревянного стола и принялась копаться в хламе, скопившемся за долгие годы. Достала покрытый царапинами мобильник с треснувшим экраном. Нажала на кнопку, и, как ни странно, тот ожил. Тана услышала тихие гудки. Через несколько секунд Валентина покачала головой и сбросила вызов:

– Голосовая почта.

Тана вздохнула и взяла у нее телефон, чтобы скопировать номер.

– Его девушка живет у Люсьена Моро. Я надеялась, что он поможет мне попасть на вечеринку. Что ж, может быть, ты поможешь мне выбрать действительно крутое платье, а?

Валентина указала в угол, где поблескивали и струились десятки платьев из шелка и шифона.

– Конечно, помогу. Я слышала, Люсьену нравятся яркие цвета, их хорошо видно по телевизору. Но ты уверена, что хочешь пойти туда именно сегодня?

Тана кивнула:

– Мне необходимо быть там сегодня. А почему ты спрашиваешь?

– Новые вампиры. Целая толпа, – Валентина принесла три платья: белое, золотое и красное.

– О чем ты? – на мгновение Тана подумала об Эйдане и Полуночи. Но двое новых вампиров вряд ли могли вызвать такой ажиотаж.

Валентина бросила платья на стул и вытащила из-за прилавка тяжелый ноутбук. Он был весь покрыт наклейками и подключен к какому-то странному устройству.

– Ты что, правда не видела?! Ах да! Ты же, наверное, не взяла с собой ноутбук.

– Я с собой вообще мало что взяла, – сказала Тана, заходя за прилавок. Она увидела заставку на рабочем столе – веселая компания, юноши и девушки в мантиях выпускников. Но прежде чем она успела найти среди них Валентину, та открыла браузер.

– Смотри, на этом сайте собраны самые интересные ссылки обо всех Холодных городах. Вот страница нашего, – она щелкала мышкой, склонившись над экраном, волосы свисали на одну сторону, касаясь щеки. – Вот Спрингфилд.

Экран ожил. Судя по всему, местом действия был театр, но бо2льшую часть кресел убрали, и на освободившемся пространстве бушевала вечеринка. Мужчины в рубашках с кружевами выходили на сцену, читали стихи и пили вино прямо из бутылки.

Валентина промотала дальше, пропустив выступления еще двух поэтов. Но вот на сцену поднялся юноша в черном, и Тана узнала Габриэля. Он широко улыбался, красные глаза сияли из-под черных кудрей, и он казался таким же безумным, как в Париже, как тогда, когда сидел в клетке глубоко под землей.

Габриэль церемонно поклонился, взмахнув рукой, и вытащил на сцену стул со вспоротым сиденьем; дорогая обивка висела клочьями.

– Сегодня я подарю вам нечто совершенно особенное. Не то чтобы я обладал каким-то особым талантом. Но разве мы удивляемся, что кто-то может съесть один обед или выпить всего одну рюмку? Нет, нас привлекает чрезмерность. Это и есть мой подарок. Идите же сюда, позвольте мне вас укусить. Разве вы никогда не хотели стать такими, как я? Стать бессмертными? Я обращу вас. Любого! Всех, если вы этого захотите! Сегодня. Сейчас. Идите ко мне, – он раскинул руки. – Я жажду. Дайте мне напиться. Дайте мне насытиться.

Он ждал. Толпа замолкла. Потом темнокожая женщина вышла из толпы и стала медленно подниматься по лестнице, оглядываясь на своих друзей. Она была в черном с серебром костюме Арлекина, вокруг одного глаза она нарисовала черный ромб. Тана видела страх, с которым она медленно подошла к стулу и села на него. Когда она склонила длинную красивую шею, в ее глазах блестели слезы.

Валентина остановила видео в тот момент, когда Габриэль потянулся к женщине.

– Он действительно это делает. Кусает, выпивает море крови, а потом уходит. Оставляет их живыми. Всех. Говорят, что это Клык Айстры.

– Да, это он, – тихо сказала Тана.

Валентина удивленно посмотрела на нее:

– Я думала, его работа – бороться с инфекцией. Убивать новых вампиров.

Тана не могла оторвать взгляда от экрана, от жадного выражения на лице Габриэля. Потом криво улыбнулась Валентине:

– Похоже, он подал в отставку. И решил попробовать себя в новом жанре. Это как соревнования в Кони-Айленде: кто съест больше хотдогов.

Они переглянулись и засмеялись.

– Ты все-таки собираешься идти к Люсьену Моро? – спросила Валентина, подходя к вешалке и снимая одной рукой длинное черное платье, а другой – золотое.

Тана кивнула, трогая бархат:

– Если Джеймсон появится, покажи ему это видео. Он рассказал мне о своей девушке, боялся, как бы она не пострадала, если Гэб… если Клык явится, чтобы отомстить Люсьену. Хотел ее предупредить.

Она вспомнила, что сказала Джеймсону о Габриэле. Что бы тот ни делал, он будет один. Но зачем ему тогда обращать новых вампиров? Вероятно, она сильно ошибалась.

– Думаю, я пойду с тобой, – сказала Валентина.

– На вечеринку? Но ты же сама сказала, что это опасно, – Тана склонила голову набок, пытаясь понять, почему Валентина передумала.

– Хочу ее предупредить, – произнесла та. – Я видела ее и узнаю снова. Я должна сделать это для Джеймсона.

– Это хорошие новости, – Тана наклонилась и принялась расшнуровывать ботинки. – На вечеринке всегда веселее с друзьями.

Глава 26

Автор поста: Полночь

Тема: Печальный вампир

Я думала, что этот пост будет совсем другим. Я помню свое обещание: рассказать, что на самом деле происходит в Холодном городе, но не уверена, что меня на это хватит. Я никогда не думала, что это будет так.

Зима мертв, а я стала вампиром.

Я думала, что выложу видео без комментариев, но это было бы несправедливо по отношению к вам. Вы стали моей настоящей Темной Семьей, вы поддерживали меня на этом пути, поддерживали мое решение отправиться в Холодный город. Я знаю, вы хотите узнать, что случилось, а не просто увидеть картинку на экране.

Я много раз писала о своей ненависти к каждой секунде жизни, делающей меня старше. Вы все видели, как меня пугает, что мои клетки умирают, а волосы выпадают. Каждое утро, обнаружив на подушке волосы, я была уверена, что на их месте ничего не вырастет, и я скоро стану лысой и уродливой. Иногда мне казалось, что я чувствую это разложение внутри, что утром, пока я не почистила зубы, во рту стоит запах гнили. Перед тем как отправиться в Холодный город, я не ела несколько дней. Сама мысль о тяжести в желудке казалась мне отвратительной.

Я знаю, вы тоже иногда это чувствуете. Ощущаете, что с вами не все в порядке, потому что вы еще не те великолепные чудовища, которыми должны стать. Вы правы. И теперь, оказавшись внутри, я могу сказать, что мы были правы. Теперь все так, как должно быть.

То, как меня укусили, снято на видео, и я выложу его, как только отредактирую. Это было так прекрасно, как я и представляла. Почти не больно. Кожа немеет вокруг места, где в нее проникли клыки, и все сопровождается великолепным чувством, будто из меня извлекают всю слабость и гниль, освобождая место для чего-то другого.

Но было и то, о чем мне тяжело говорить. Я сделала кое-что ужасное. Действительно ужасное.

Я убила Зиму. Я не хотела. Я собиралась обратить его, но все вышло из-под контроля, стоило мне запустить клыки в его вену. Пить чью-то кровь совсем не то же, что делиться своей. Это как дождь из розовых лепестков, как река молока и меда, как все теплое и приятное, что только есть в мире. Это все равно что пить свет.

Я прижимала его к себе и пила, пила, пила. Я как будто растворилась в нем. Мы были ближе, чем когда-либо в жизни, мы вдвоем были внутри моих вен. Но теперь мы больше не сможем смеяться вместе, он больше не будет помогать мне выбирать одежду. Никто и никогда не будет понимать меня так, как он.

У меня больше не будет брата-близнеца. Больше никто не узнает во мне смертную, которой я была. Последнее, что оставалось от той девушки, которой я перестала быть, умерло вместе с ним. Осталась только Полночь.

Думаю, этого бы никогда не случилось, если бы не мое желание стать вампиром. Если бы я не мечтала стать великолепным чудовищем и сохранить свою красоту на века. Но, хотя я буду скучать по Зиме каждую секунду грядущей вечности, я знаю – он бы хотел этого для меня. И в память о нем я вцеплюсь в горло этому городу.

Кстати, мои верные друзья и читатели, я думаю, вы заслуживаете предупреждения. Эти видео не слишком приятно смотреть, но мы договаривались, что хотим видеть, как все происходит на самом деле.

Глава 27

Сильны любовь и слава смертных дней,

И красота сильна. Но смерть сильней.

Джон Китс

Ворота дома Люсьена Моро были открыты. Вышибалы выбирали гостей из толпы, собравшейся у входа. Тана увидела девушек в красных коктейльных и черных вечерних платьях, с веками, блестящими от подводки и теней, с накладными ресницами, и парней в узких пиджаках. Валентина сказала, что выделиться будет трудно, и это оказалось правдой.

Тана выбрала длинное шелковое платье цвета слоновой кости с глубоким декольте – такое носили молодые звезды в старых фильмах. С разрезом на бедре, который показывал много, но скрывал царапину. В отличие от большинства посетителей вампирской вечеринки, у нее не было следов на сгибе локтя, вообще никаких следов, кроме старого шрама на руке. Она надеялась, что это привлечет внимание и поможет войти внутрь, если имени Джеймсона не хватит. Собранные в высокую прическу волосы, закрепленные двумя гребнями, обнажали ее шею и гранатовое ожерелье, каждый камень в котором сверкал, как капля крови. Она надеялась, что выглядит чистой и свежей, как маленькое наивное жертвенное животное.

Тана оставила ботинки, куртку и рюкзак в магазине, а остальные вещи сложила в винтажный медный клатч, украшенный чеканкой в виде позолоченной львиной головы. Отверстия на месте глаз были заполнены клеем: видимо, раньше там были камни. Нож Тана привязала двумя кожаными ремешками к бедру.

У нее ушел почти час на то, чтобы подобрать наряд, и еще пятнадцать минут она провела перед окном в попытках укротить свои волосы. Потом Валентина усадила ее перед зеркалом, наложила тени, подчеркнула брови серебряным карандашом и накрасила губы бледно-розовой помадой. Когда Тана шла к воротам, клатч бился по ее бедру, и мелочь внутри звенела.

На Валентине было платье цвета бронзы, расшитое мерцающим бисером и открывавшее длинные ноги. Львиная грива волос свободно спадала на плечи, золотой макияж блестел ярче, чем обычно. Тана улыбнулась ей, пока они пробирались через толпу.

Вышибала был крупным мускулистым мужчиной с длинными волосами, перевязанными черной бархатной лентой. Его взгляд на мгновение остановился на Тане, но вместо нее он пропустил высокую девушку – практически голую, если не считать облезлой норковой шубы. Тана подобралась поближе, в тот момент, когда внутрь прошли трое парней в кожаных штанах. Потом вышибала выбрал двух казавшихся близнецами девушек в одинаковых восточных платьях из зеленого шелка и с одинаковыми медно-рыжими каре.

– Наш друг есть в списке! – крикнула Тана, надеясь, что вышибала ее услышит.

– Ваш друг? – с сомнением переспросил он. – Правда? И как же его зовут?

– Джеймсон, – сказала Тана, привставая на носки и пытаясь заглянуть в его папку.

– Просто Джеймсон? – спросил он, снисходительно улыбаясь.

Валентина шагнула вперед, излучая какое-то высокомерное нетерпение.

– Вы прекрасно знаете, как его зовут. Джеймсон Рамирес Алонсо. Он пригласил нас встретиться здесь и обещал, что мы пройдем внутрь без проблем. Это просто смешно.

Вышибала, судя по виду, хотел еще поспорить, но что-то в поджатых губах и скрещенных на груди руках Валентины его остановило.

– Ладно, проходите.

И прежде чем Тана с облегчением поняла, что у них все получилось, они с Валентиной прошли в кованые, в завитках, ворота с остроконечными опорами и оказались на вечеринке Люсьена Моро.

– Неплохо сработано, – вполголоса сказала Тана.

Валентина вскинула голову и улыбнулась.

– Отличный план. Мы с тобой как две красотки-шпионки.

Большой викторианский особняк был окружен верандой. Высокий и странный, крытый стеклом и черепицей, он нависал над садом. Гости стояли на лужайке неподалеку от ворот, некоторые лежали на скудной траве или со смехом бегали друг за другом. В воздухе висел густой приторный аромат благовоний, и чем ближе они подходили к большой открытой двери, возвышавшейся над лестницей, тем сильнее он становился. Запах мирры и мускуса, скрывавший отвратительную сладковатую вонь.

Тана поднялась по ступенькам и сквозь открытую дверь прошла в холл. Где-то играла музыка, пронзительная ломаная мелодия скрипок, которым вторили человеческие крики. Сердце Таны бешено забилось, у нее перехватило дыхание. Она чувствовала, что эта вечеринка не для людей, и неважно, сколько их здесь сейчас и сколько смотрит трансляцию.

Под потолком виднелись камеры. Судя по мигающим зеленым огонькам, они были включены. Дома, по местному кабельному каналу, шоу шло с трех утра до половины пятого. Ведущая, девушка по имени Асфодель в длинном фиолетовом парике, показывала клипы, которые, по ее мнению, стоили внимания, и обсуждала их со зрителями, которые звонили в студию. Вонзающиеся в кожу клыки были закрыты черными прямоугольниками, чтобы цензуре не к чему было придраться.

Мимо Таны прошла красноглазая девушка в забрызганном кровью серебристом платье. И ей стало окончательно ясно, что эта вечеринка – огромный аквариум, населенный монстрами, змеиная яма, куда попало множество мышей. И больше ничего.

Она едва не издала тихий, безумный смешок, но сжала кулаки, так что ногти вонзились в ладони, и заставила себя успокоиться.

– С тобой все в порядке? – спросила Валентина. Тана смотрела на людей, стоявших у ступенек лестницы с фужерами для шампанского. На верху лестницы стоял вампир в смокинге. Он держался бледными руками за деревянные перила и улыбался как паромщик, готовый перевезти ее в царство мертвых.

Тана кивнула.

«Успокойся, – сказала она себе. – Найди Эйдана, забери у него метку и сматывайся».

Она решила, что обязательно поедет с Полиной куда-нибудь, когда выберется из Холодного города. Она не может пока вернуться домой – не сейчас, когда ее мысли переполнены кровью, клыками и красными глазами. Они устроят себе приключение – тихое, будничное, без особого риска. Например, можно ехать на юг, пока не закончатся деньги. Тана представила, как ведет машину: день, окна открыты, в бумажных стаканчиках тает фруктовый лед, играет радио, и Полина на пассажирском сиденье подпевает ему.

Тана заставила себя сделать первый шаг и вошла в первую из множества комнат с высокими потолками. Стены были лиловыми. На столе, покрытом белой тканью, лежал юноша. Несколько вампиров, столпившись вокруг, слизывали кровь из тонких порезов на его руках и ногах. Кожа юноши блестела от их слюны. Он лежал, закрыв глаза, но иногда веки вздрагивали, будто ему снился сон.

– Видишь ее? – шепнула Тана.

Валентина покачала головой. Она пыталась выглядеть скучающей, но как зачарованная смотрела на окровавленного юношу. Тана взяла ее под руку и провела в следующую комнату. Здесь юноши и девушки в одежде из латекса, с металлическими кляпами во рту, были прикованы к висящим на стенах стальным пластинам, похожим на рамы для картин. Тана потрясенно смотрела, как вампир подошел к одной из рам, схватил девушку за запястье и вонзил клыки.

– Они уже инфицированы, – сказала вампирша в длинном платье из темно-красного шелка. Корсет был украшен кусочками черной яшмы. Декольте открывало шрам на плече – длинный неровный полумесяц. Волосы цвета черного кофе были собраны в тугой гладкий узел, а губы накрашены алым, в тон глазам. – Их можно кусать. Они же не могут заразиться еще больше, правда?

Тана сдержала возглас удивления. Женщина была знаменитостью: Тана узнала ее по видео из Холодного города и дюжине гифок с Тамблера, где изображение этого сурового лица сопровождали надписи вроде «Боже мой, что за фигня?», «Я смертельно серьезна» или «Ом-ном-ном». Это была Элизабет, любовница Люсьена, по слухам, еще более жестокая и бессердечная, чем он. Она выглядела юной, ненамного старше Таны, но ее глаза были древними и холодными, как свинец. И что-то еще было в ее лице…

– Но и менее инфицированными они тоже не станут, – шепнула Валентина.

– Ты сбежала с моей добычей, – сказала Элизабет и дотронулась холодным пальцем до подбородка Таны, заставив ее вздрогнуть.

– О, – Тана почувствовала, как по спине пробежала дрожь.

Ее замутило, когда она поняла, что она уже видела Элизабет – на ферме Лэнса. Тогда лицо вампирши распухло от выпитой крови, поэтому Тана только сейчас поняла, кто она. От воспоминаний о стенах, залитых кровью, в ушах зазвенело так, что остальные звуки исчезли.

– Где он? – нетерпеливо шепнула Элизабет ей на ухо, словно повторяла это уже не в первый раз.

Тана не знала, что ответить. Страх лишил ее способности соображать.

– Не понимаю, о чем вы, – выдавила она, даже не пытаясь скрыть испуг.

– Я ошиблась, – проговорила Элизабет и прижалась холодными губами к коже Таны. – Развлекайся, девочка.

С этими словами вампирша исчезла. Тана закрыла глаза и позволила шуму вечеринки – музыке, разговорам, стонам – захлестнуть ее и заставить все прочие мысли уйти вместе со страхом.

– Что это было? – спросила Валентина.

– Пожалуйста, скажи, что это не девушка Джеймсона, – сказала Тана и, сделав глубокий вдох, наконец открыла глаза.

– Нет, конечно. Ты с ума сошла! – ответила Валентина. – Я думала, Элизабет убьет тебя и сожрет прямо у меня на глазах. Пойдем.

Тана яростно встряхнула головой и подумала об акулах, которые играют со своей жертвой, прежде чем укусить. Может быть, Валентине лучше держаться подальше, если Элизабет ведет себя так же, как акула.

– Мы с тобой ищем разных людей. Давай разделимся, быстренько осмотрим дом и встретимся у лестницы. Это займет минут десять, не больше. А если одна из нас не появится, другая идет в твой магазин и ждет, – предложила Тана.

– А если одна из нас никогда не появится? – спросила Валентина так, будто точно знала, о чем Тана думает.

– Значит, второй очень повезло, – Тана пожала плечами.

– Будь осторожна, – сказала Валентина.

– Ты тоже. – Тана сделала глубокий вдох и пошла вперед, оглянувшись только раз. Ей хотелось крикнуть, что она передумала и ей страшно оставаться одной. Но так было лучше.

«Найди Эйдана, – сказала она себе. – Давай, давай, давай».

За следующей дверью оказался огромный бальный зал с потолком из черного стекла, как в огромной беседке. Стекло блестело, отражая свет трех латунных люстр с рожками в форме драконов. Наверное, днем комната была залита потусторонним серым светом. Тана все еще не нашла ни Эйдана, ни Полночь, но здесь было больше народу, и она пробиралась сквозь толпу, оглядываясь по сторонам.

Позади послышался хриплый голос, хрупкий, как сухие листья:

– Он здесь!

Тана застыла, как будто снова оказалась в доме Лэнса и слышала голоса вампиров за дверью. Она была уверена, что это кто-то из них – ведь остальные тоже должны быть здесь, не только Элизабет. Может быть, тот, кто ее оцарапал. Ей пришлось опереться на стену, она старалась дышать ровно. Краем глаза она заметила того, кто говорил. У него были седые волосы и длинные острые ногти. С ним был второй, помоложе, с темными волосами, узким подбородком и веснушками, хорошо заметными на бледной коже. Оба были в одинаковых черных костюмах с высокими воротниками.

Тану била дрожь, поднимавшаяся откуда-то из глубины ее тела. Она напомнила себе, что ищут не ее. Им нужен Габриэль. Они должны вернуть Клыка Айстры Пауку, заставить его поплатиться за то, что он отпустил Каспара Моралеса, вернуть его в тюрьму. И сделать так, чтобы он остался там навсегда, как будто мир не изменился и древние вампиры все еще правят им. Хотя теперь они едва понимают, чем управляют… Если Элизабет была с ними, значит, Люсьен помогал Пауку и послал своих людей, чтобы вернуть Габриэля в клетку.

«Он здесь», – сказали они.

Может быть, это значит, что Габриэль на вечеринке? Тана вытянула шею, пытаясь отыскать его в толпе.

Но вместо этого она увидела входящего в зал Люсьена Моро. Его трудно было спутать с кем-то другим. Он притягивал к себе внимание, все поворачивались к нему, как цветы к солнцу. Под руку его держала Элизабет, такая же холодная и отстраненная, как на всех видео из Холодного города.

Если ее красота была сродни тьме, то Люсьен излучал свет. Он был непринужденно элегантен, со взбитыми светлыми волосами, сверкавшими как золото, одетый в костюм цвета слоновой кости. Две верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, лицо выглядело красивым и строгим. Орлиный нос, четко очерченные губы – и впалые щеки, свидетельствовавшие о том, что ему гораздо больше лет, чем мог предположить невнимательный наблюдатель.

Позади Люсьена и Элизабет Тана наконец увидела Эйдана. Тот был одет не так роскошно, как прочие – в обычную шелковую рубашку навыпуск и черные джинсы. Тана задалась вопросом, не Полночь ли выбирала эти вещи и не у Руфуса ли они их позаимствовали.

Собрав всю смелость, Тана подошла к Эйдану, старательно обходя других вампиров.

– Тана! – воскликнул Эйдан. Казалось, что он просто счастлив видеть ее. Ровно до того момента, как она ударила его по лицу.

Он отступил на шаг, несколько человек обернулись и засмеялись. Элизабет тоже посмотрела на них, и Тане это не понравилось; впрочем, не настолько, чтобы пожалеть о том, что она сделала. Она совершенно не жалела об этом.

– Ох, – сказал он, – мне кажется, мой клык воткнулся в щеку. Это действительно больно.

Тана уперлась руками в бока и сердито уставилась на него. Она знала, что он сильнее ее и в миллион раз опаснее, но он все еще оставался Эйданом и не любил, когда на него сердятся.

Эйдан потер подбородок.

– Да ладно тебе. Я же не собирался ее себе оставить. Просто хотел, чтобы ты осталась здесь подольше. Ты же знаешь, я ненавижу один ходить на вечеринки.

– Ты скотина, – сказала Тана. – Нет, правда, невероятная скотина.

– Знаю, – ответил он с покаянным и одновременно лукавым видом. – Но раз ты оделась для вечеринки и пришла на нее, почему бы не получить от этого удовольствие? Ну, раз ты уже здесь.

– Полночь не даст тебе заскучать, – Тана протянула руку ладонью вверх. – Отдай ее. Сейчас.

– А как насчет немного потусоваться для начала? Я могу рассказать тебе кое-что интересное.

– Пожалуйста, – гнев Таны слабел, уступая место страху. Эйдан вполне мог продержать ее в Холодном городе целую вечность. Она не может заставить его отдать метку, не может вообще ничего.

Он вздохнул, увидев выражение ее лица, сунул руку в задний карман и, прикрывая метку рукой, вложил в ладонь Таны.

– Лучше никому не показывай.

Тана выдохнула от удивления и невероятного облегчения. Несмотря на алые глаза и все остальное, он оставался Эйданом. Ее бывшим парнем, ее другом. Тем, с кем она познакомилась в художественной школе – юношей с падавшими на лицо волосами, который постоянно был в кого-то влюблен и всегда был искренним, даже когда шутил. Она спрятала метку в сумку, предварительно убедившись, что это действительно ее пропуск на свободу.

– Спасибо.

– Я взял ее только потому, что хотел еще раз поговорить с тобой, когда все немного успокоятся. Я хочу, чтобы ты простила меня за то, что я сделал.

Тана не стала указывать ему на то, что злить ее, пытаясь добиться прощения, было не самым разумным решением. Сейчас все это не имело значения.

– Это не твоя вина. По крайней мере, ты виноват не во всем.

Эйдан улыбнулся:

– Ты знала, что Габриэль тоже на вечеринке? Я как раз собирался тебе сказать. Я видел его, но, кажется, он меня не заметил.

Тана машинально обернулась, но вокруг были только незнакомые лица. Она увидела двух вампиров в черных костюмах, они говорили с Люсьеном и Элизабет. Несмотря на глупое, отчаянное желание еще раз увидеть Габриэля, Тана надеялась, что Эйдан ошибся. Эти вампиры охотились на него. Она помнила их шепот за дверью, помнила, как зубы оцарапали ее ногу, помнила мертвые глаза своих друзей. На что бы Габриэль ни был способен, Тана не желала ему встречи с такими врагами.

Эйдан кивнул:

– Да. Я хотел поздороваться и все такое, но когда подошел поближе, его уже не было.

Тана даже думать не хотела, что Эйдан мог рассказать о ней Габриэлю.

– Нужно уходить, – сказала она. – Полночь с тобой? Тут в любой момент может стать очень опасно.

– Она ищет нам новый дом. Хочет, чтобы мы вошли в семью вампиров. Братья по гнезду или еще какая-то фигня в этом роде.

– А Руфус и Кристобель? – спросила Тана.

Эйдан покачал головой:

– А что они? Кристобель хочет убивать людей. Говорит, что когда их сердца останавливаются, души увлекают тебя за собой в вечность, и на мгновение ты смотришь на мир сверху, как некий темный бог. Я боюсь ее до жути. Не хочу, чтобы она была здесь моим единственным другом.

Тана не знала, что ответить. Так несправедливо, что Эйдан стал вампиром. Он не такой, как Люсьен Моро или подростки, приезжающие сюда с мечтой об обращении. Он не должен был бороться со своей жаждой. Никто в доме Лэнса не должен был умирать. Целые районы городов не должны были превращаться в тюрьмы, обнесенные высокой стеной. Дети не должны были расти в этих гетто. Все это было несправедливо. Тана не знала, как это исправить, и собственная беспомощность убивала ее.

– Эйдан, нужно… – начала Тана.

С другого конца зала, откуда-то из-за спин Элизабет и Люсьена, вылетел блестящий кинжал. Толпа расступилась. Вампир с веснушками, которого Тана видела на ферме Лэнса, вскрикнул – кинжал глубоко вонзился в его грудь. Он вцепился в рукоять и тут же начал сдуваться, как воздушный шарик; его кожа становилась сухой, темной, пергаментной.

Седой вампир вытянул когтистую руку, как будто мог ему помочь, но было слишком поздно. Молодой скорчился, сжал кулаки, похожие на высохшие птичьи лапки. Он упал на пол, от него отваливались куски, как от осиного гнезда. Из ран текла жидкость, больше напоминавшая смолу, чем кровь.

Все смотрели на него, и Тана тоже. Она никогда не видела ничего подобного ни во время трансляций на Ютубе, ни на видео с Площади самоубийц. Никогда не видела, как древний вампир превращается в бренную плоть. Они были осторожны и почти никогда не умирали. А если и умирали, то уж точно не так. Она была так потрясена, что не услышала тихих и стремительных шагов.

Тана заметила Габриэля за мгновение до того, как тот подошел к седому вампиру. У него было еще два ножа, блестевших в каждой руке. Короткие страшные изогнутые клинки. Он обхватил вампира сзади, притянул к себе, как будто обнимал, и резким движением развел руки в стороны, отрезав голову, словно ножницами.

Из обрубленной шеи хлынула густая, как сироп, темная кровь. Она залила белый костюм Люсьена. Лица и роскошные наряды стоявших рядом тоже были забрызганы кровью, словно хлынувшим с неба кошмарным ливнем. Тана почувствовала на коже теплые капли: похоже, старый вампир только что кого-то выпил. На его лице осталось последнее выражение – изумление и ужас. Голова, упав с плеч, ударилась о мраморный пол и покатилась в толпу.

Габриэль повернулся к Люсьену и Элизабет. Лишь в эту секунду Тана поняла, что Люсьен успел выдернуть кинжал из груди первого вампира. Элизабет удивленно вскрикнула.

– Неправда ли, это был эффектный выход? – спросил ее Габриэль. – Как приятно видеть тебя здесь, с ним.

Он был все так же красив, даже с искаженным от гнева лицом. Тана смотрела на него, залитого кровью, и не верила, что касалась его губ. Габриэль казался страшной галлюцинацией, ужасным, неведомым, обманчивым богом убийц.

– Мы все гадали, когда же ты появишься, – Люсьен держал кинжал, как игрушку. – Ты выбрал не самый короткий путь.

Габриэль пожал плечами:

– Торопиться было некуда.

– Твой вчерашний пир – это нечто, – сказал Люсьен. – Ты хоть представляешь, какой хаос вызвал, инфицировав всех этих людей?

Габриэль улыбнулся уголком губ. В его глазах вспыхнул безумный восторг.

– Нет, но мне не терпится выяснить!

Люсьен рассмеялся, возможно, даже искренне:

– Ты изменился.

Габриэль слегка склонил голову:

– А как иначе? Десять лет прошло. И какие это были десять лет!

Люсьен поморщился:

– Ты зол на нас и имеешь на это полное право. Это моя вина, моя ошибка. И я уже не раз пожалел о ней, – он взмахнул рукой. – Но посмотри на мир, который ты создал. Посмотри, как он прекрасен и полон жизни! Мы ошибались, скрываясь в тенях и выходя только по ночам. Твоя ошибка освободила нас. Теперь ты можешь видеть, чего боялись старые вампиры.

– Ты оставил меня гнить в цепях, – голос Габриэля был тих. Люсьен смотрел ему в глаза, а Габриэль так же тихо продолжал: – А потом ты попытался поймать меня и вернуть Пауку. Ты будешь это отрицать?

– Мои люди были напуганы. Элизабет боялась, что Паук сломал тебя и отправил охотиться на нас. Древние вампиры ненавидят всех, кто приспособился к новой жизни. Меня они ненавидят больше всех – за то, что я выдаю их секреты. Мы пытались поймать тебя, но не за тем, за чем ты думаешь.

– Не беспокойтесь обо мне, – сказал Габриэль. – Уже не нужно. Почти все вернулось на свои места.

– Что мы можем сделать для тебя, Габриэль? – спросила Элизабет. – Как нам доказать, что мы раскаиваемся? Что бы это ни было, мы знаем, ты это заслужил.

Габриэль слизнул кровь с ножа, проведя языком от рукоятки до конца лезвия.

– Я хочу видеть, как ваш пепел кружится в свете кроваво-красной луны. – И он запел полным безумия голосом: – Под кровавой, кровавой, кровавой, луной! Вы умрете, умрете, умрете со мной! Помните эту песню? Я немного изменил слова.

– Значит, тебя удовлетворит только наша смерть? – спросил Люсьен, не зная, чего ожидать от этого нового Габриэля.

– Я пришел за ней издалека и не хочу возвращаться с пустыми руками, – Габриэль пожал плечами и улыбнулся.

Он говорит, как безумец, подумала Тана. Как поэт или пророк. Он безумен и смертельно опасен.

– Позволь нам показать тебе, как страшно мы сожалеем, – произнес Люсьен тем самым голосом, который очаровывал тысячи тоскующих по смерти подростков и завораживал зрителей во всем мире. Он положил руку на плечо Элизабет и слегка надавил.

– Позволь нам извиниться. Мы опустимся на колени и попросим тебя о прощении. Неужели ты думаешь, что мы встали бы на колени перед кем-то еще?

Элизабет посмотрела на Люсьена, пытаясь понять, чего он хочет, но потом медленно опустилась на колени, и подол ее прекрасного платья волнами лег вокруг ее колен. Она казалась прекрасной грешницей, кающейся у алтаря.

Даже Габриэль был заворожен, глядя на нее. Он нахмурился и тряхнул головой, пытаясь сбросить чары. Люсьен зашел ей за спину, откинул темные волосы с лица.

– Она взяла моих людей и отправилась искать тебя. Они хотели меня защитить. Это так мило! Но, клянусь, я не имел к этому никакого отношения.

Элизабет подняла глаза и попыталась встать, но Люсьен схватил ее за волосы, запрокинул голову и перерезал ей горло ножом Габриэля. Кровь хлынула из раскрывшихся вен. Люсьен резал, пока не отделил голову от тела.

Зал потрясенно вскрикнул, когда тело Элизабет повалилось вперед, И Тана вскрикнула вместе со всеми. Люсьен со странной улыбкой наблюдал, как корчится и высыхает тело, как кожа цвета меда покрывается морщинами, становясь похожей на кору дерева. Чувственный рот увял, и глазницы теперь были пусты, как у льва на сумочке Таны. Люсьен бросил ее голову на пол.

Мгновение назад Элизабет была одним из самых опасных существ в зале; теперь она была мертва. Несколько человек опустились на колени рядом с ней, как будто еще можно было что-то сделать, как будто она просто упала в обморок. Женщина с пирсингом в носу и длинными косами гладила еще недавно гладкую щеку. Какой-то молодой мужчина окунул палец в кровь и облизнул его.

– Габриэль, ты для меня важнее, чем она, – сказал Люсьен, отходя от упавшего тела. – Теперь, когда я казнил ее за то, что она с тобой сделала, ты видишь, как ты мне дорог. Я по-своему любил Элизабет, но ты мне как сын. Прости отцу его грехи.

Габриэль отступил на шаг. На его лице читалось потрясение.

– Она действительно этого заслуживала?

– Ты сказал, что хочешь нашей смерти, и я подарил тебе ее смерть, – ответил Люсьен. – Попроси меня о чем-нибудь еще, и ты все получишь. С того момента, как ты вырвался из своей клетки под кладбищем Пер-Лашез, я знал, что ты будешь здесь. Или как мой пленник, или по собственной воле.

Неожиданно Люсьен повысил голос:

– Отключите трансляции из этого зала! Отключите их!

Один за другим огоньки камер стали красными.

В толпе прокатился гул. Тана не поняла, почему Люсьен позволил трансляции продолжаться, пока он убивал Элизабет, а теперь потребовал все отключить. Что могло быть хуже? Она пошла к двери, протискиваясь сквозь толпу.

Габриэль выглядел напряженным до предела. Его трясло.

– Мы никогда не причинили бы тебе вреда, – произнес Люсьен. – Мы знали, что, залучив тебя к нам, сможем планировать славное будущее и месть, которая превзойдет все, о чем ты мог мечтать, мой дорогой потерянный друг. Старый порядок умер! Пришло время старикам умереть вместе с ним!

– Начиная с тебя? – спросил Габриэль, не в силах отвести взгляда от Элизабет.

– Ты ведь на самом деле не хочешь меня убивать, – сказал Люсьен. – Посмотри на себя: ты жалеешь даже о смерти Элизабет… Ты просто хочешь вернуться домой.

– Неужели? – спросил Габриэль.

– Знаешь, почему в фильмах злодей колеблется, прежде чем убить героя? Почему он рассказывает ему весь свой коварный план? И почему ты колеблешься сейчас?

Габриэль криво усмехнулся:

– Я-то знаю. Но готов спорить, что ты не догадаешься.

Люсьен продолжал:

– Потому что злодей знает, что без героя, которого он ненавидит, его жизнь опустеет. Убив врага, он останется один.

– Так значит, ты герой? – спросил Габриэль.

– Любой герой может оказаться злодеем, разве не так?

Люсьен обращался к Габриэлю, но повысил голос, чтобы толпа его слышала. Он знал, как привлечь внимание и заставить всех ловить каждое его слово.

– Не так, – Габриэль улыбался, как будто этот стиль красноречия был ему знаком и очаровывал его: не сами слова, а воспоминания о прошлом – о том, как Люсьен витийствовал много лет назад

– Разве не знает герой об ужасных причинах, заставляющих его совершать добрые дела? Об ошибках, которые он допустил, и о хороших людях, пострадавших из-за его решений? Разве он не вспоминает моменты, когда был далеко не героем? Или когда его героизм погубил гораздо больше людей, чем осознанное злодейство?

Габриэль смотрел на Люсьена, как будто его заворожило красноречие бывшего друга.

– Ты провел в одиночестве больше десяти лет. Но ты больше не будешь одинок. Я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было в этом мире. Если ты простишь меня, я дам тебе столько мести, что даже ты насытишься. Вместе мы сможем убить Паука.

Нож в руке Габриэля опустился.

Он собирается это сделать, поняла Тана. Он позволит человеку, только что убившему свою любовницу, уговорить его заключить союз – прямо над ее мертвым телом. Она с отвращением отвернулась и вышла из дома.

Снаружи ее замутило от смеси запахов благовоний и крови. В висках стучало. Она схватилась за стену рядом с урнами для мусора и садовыми инструментами, ожидая, не стошнит ли ее. Потом нужно будет отправляться на поиски Валентины.

– Тана? – окликнула ее какая-то девушка. – Это ты?

Тана подняла глаза и увидела Полночь. Та шла к ней от главного двора, одетая в блестящее виниловое платье. Голубые волосы спадали на плечи, она выглядела очаровательной и спокойной, как будто двух последних дней и не было.

– Да, – ответила Тана, судорожно вздохнув. – Со мной все в порядке…

– Я надеялась, что ты придешь на вечеринку, – сказала Полночь, подходя ближе. От нее пахло разложением. – Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты для нас сделала.

Тана открыла рот, чтобы сказать «Не стоит благодарности», но в этот момент Полночь схватила ее за горло.

Глава 28

Как должен быть пугающ твой призыв, О, смерть!

Роберт Блэйр

Вена 1912 года во многом отличалась от Парижа 1890-х. Днем на улицах было полно машин и велосипедов, а по ночам город был ярко освещен электричеством. Звонили телефоны, лифты поднимались к съемным квартирам в особняках на Рингштрассе – кольце бульваров, возникшем на месте городских стен. Зигмунд Фрейд уже опубликовал свой фундаментальный труд – «Три очерка по теории сексуальности», а Карл Юнг готовил к изданию «Метаморфозы и символы либидо». Приближался расцвет эпохи модерна, и все верили, что их ожидает лучшее будущее.

Однако проститутки по-прежнему поджидали клиентов там, где когда-то стояли виселицы, и были готовы за тарелку супа пойти с кем угодно. Здесь же рыскал в поисках жертвы и кое-кто другой. Но свет в Вене выключался редко, и никто не хотел говорить о том, что случалось в темноте.

Люсьен Моро шел по ночным улицам в застегнутом до самого верха черном свободном пальто. Рядом с ним шла Элизабет в платье, расшитом бисером и кружевом, с высоким воротом – похожая на видение в черно-золотом вихре. С другой стороны шел Габриэль в черном шерстяном пальто, почти таком же, как у Люсьена.

Они были великолепными, потрясающими и совершенно погибшими созданиями. И у них почти не было шансов дожить до утра. И все из-за него, из-за Люсьена. Вампир должен испрашивать разрешения, прежде чем кого-то инициировать, а он этого не сделал. Да он бы никогда и не получил этого разрешения, учитывая, насколько неуправляемы были два его создания.

Габриэль был влюблен в смерть. Та унесла его невесту, он сам отдал ей брата, и неудивительно, что он поджидал на улицах убийц, впивался в горло и выпивал кровь. Каждую ночь, убивая себе подобных, он как будто мстил за смерть брата.

Люсьен сразу разглядел безумие в глазах Элизабет. Он нашел ее в Португалии, на скамье подсудимых, где она ожидала приговора за убийство мужа. Люсьена впечатлило, как она плюнула на землю и сказала, что если бы Господь воскресил его прямо в зале суда, то она сделала бы это снова. Той же ночью Габриэль и Люсьен устроили ей побег из тюрьмы. Она пошла за ними, не раздумывая. Охотясь, она пользовалась бритвой вместо зубов и нападала со свирепостью, которой трудно ожидать даже от мужчины.

А теперь ему придется потерять обоих. Люсьен пытался развлечь их, делал вид, что уверен: чудовищный Паук оставит их в живых. Но на самом деле понимал, что Габриэля и Элизабет, скорее всего, уничтожат. Древние вампиры правили подобно феодальным владыкам и придерживались тех же взглядов на вопросы субординации. Наверное, нужно было отправить Габриэля и Элизабет в бега, но Люсьен знал: ни в Стамбуле, ни в Шанхае не скрыться от Паука, который, дергая за нити сплетенной им сети, может вызвать банковский кризис в Люксембурге или устроить революцию в Испании. Он будет преследовать их по всему миру.

Кроме того, если они сбегут, у Люсьена будут большие проблемы.

Элизабет бросила на него яростный взгляд.

– Мы должны убить Паука, – сказала она. – Убить и выпить его кровь! Она даст нам силу, которую он копил веками, даже если мы разделим ее на троих. Мы сможем устанавливать правила, а не подчиняться им.

– Не говори глупостей, – огрызнулся Люсьен, хотя поговаривали, что сам Паук именно так и пришел к власти. – Если ты хоть что-то сделаешь, считай, что мы все погибли. Важно показать ему, что я научил вас уважать старших.

– Тогда, наверное, тебе стоило это сделать, – тихо произнес Габриэль.

Люсьен бросил на него сердитый взгляд. В свое время его привлекло в Габриэле то, что в какие бы бездны отчаяния он ни был погружен, иногда он становился удивительно проницательным. Люсьену не хотелось, чтобы этот острый ум был обращен против него.

Он знал о себе все: кто он такой, до каких переделов жестокости и гнусности доходил, какими желаниями руководствуется, и гордился этим. Но он не хотел, чтобы об этом знал кто-то еще.

Они пришли в самую старую часть города к окруженному высокой стеной особняку с фасадом, украшенным мраморными скульптурами. Люсьен проскользнул в приоткрытые ворота, прошел вдоль ухоженной живой изгороди к большим красным дверям. Дверные ручки были выполнены в виде женских голов с лицами, искаженными мукой. В зубах они сжимали большие металлические кольца. За одно такое кольцо Люсьен и взялся.

Габриэль посмотрел на Элизабет и поднял брови. Она закатила глаза. Они вели себя как брат и сестра, но, как ни странно, Люсьену это не нравилось. Ему казалось, что, хоть они и подчиняются ему, у них есть и какие-то свои секреты.

– Да-да, готов поспорить, Пауку захочется посмотреть, как вы переглядываетесь.

Люсьен сказал это, только чтобы смутить Габриэля и посмотреть, как Элизабет возмущенно фыркнет. Чтобы показать: он властен над всем, что их касается, даже над их чувством юмора. Возможно, смерть вот-вот заберет их, но до тех пор они принадлежат только ему.

Через несколько секунд к двери подошла сутулая женщина в темном платье; коса из седеющих волос была закручена в узел на затылке.

– Guten tag[12], – сказала женщина, впуская их в дом. Следуя за ней, они прошли множество комнат; потолки были расписаны фресками, изображающими битвы. Мертвецы и умирающие смотрели на них из окаймленных позолотой ниш. Сверху, как экзотические фрукты, свисали электрические светильники, отражаясь в зеркалах. Вдоль стен стояли обитые красной парчой диваны, резьба которых пышностью не уступала лепнине на стенах.

Женщина провела их во внутренний двор, посреди которого рос одинокий куст боярышника. Телохранители из личной стражи Паука, известной под вычурным названием Corps des Ténèbres[13], привлекали взгляды своими длинными одеждами. У боярышника стоял очень высокий и худой вампир в коротком свободном пальто. Из жилетного кармана свисала цепочка часов, кольцо-печатка с камеей из красного камня, испачканной воском, блестело на руке в свете газовых фонарей. Глаза из-под тяжелых век угрюмо смотрели на них.

Обычная одежда и неприметный облик никого не ввели в заблуждение. От этого вампира исходила огромная сила. Элизабет смотрела на него с восхищением и ужасом, а Габриэль старался вообще никуда не смотреть.

– А, Люсьен, – сказал Паук, направляясь к ним и прикуривая от золотой зажигалки. Его пальцы оканчивались длинными пожелтевшими кривыми ногтями, напоминавшими когти огромной птицы. Люсьен задумался, сколько веков должно пройти, прежде чем он сам проснется с такими руками. – Хорошо, что ты пришел.

Служанка исчезла, бросив обожающий взгляд на своего хозяина.

– Я навеки в вашей власти, – произнес Люсьен, быстро поклонившись. Он ненавидел стариков-вампиров, их дурацкие дворцы, их манеру держать себя и необходимость пресмыкаться перед ними. Здесь, среди современных искушений Вены, казалось, что время монархий прошло, но революции, сотрясавшие мир, ничего не значили для скрывающихся во мраке вампиров-повелителей.

Паук фыркнул:

– Как бы ты ни пыжился, ты – сын фермера из маленького городка в Нормандии.

Ах да, еще Люсьен забыл упомянуть, как он ненавидел их дурацкую увлеченность родословными. Какая разница, что за кровь когда-то текла по чьим-то венам? Сейчас она вся краденая! Но он счел за лучшее промолчать.

Паук повернулся и указал когтистым пальцем на Габриэля. Тот вздрогнул.

– На первый взгляд они не так уж недостойны, чтобы ты прятал их от меня. Люсьен, почему они не представлены, как положено? Или же у тебя есть причины полагать, что я буду против их обращения?

«Никаких, разве что одна – психопатка, а другой страдает тем, что Фрейд назвал бы влечением к смерти. Или наоборот?»

– Я импульсивен, – сказал Люсьен, готовясь произнести покаянную речь. – Но я не желал плохого. Я научил их охотиться и убивать. Научил идти по миру, не оставляя следов. Единственное их преступление в том, что они существуют, но и тут они не виноваты. Я создал их. Это моя вина.

– Да, – сказал Паук.

Люсьен хотел продолжать, но это короткое слово заставило его замолчать. Он не думал, что будет наказан. Он исподтишка взглянул на стоявших перед ним телохранителей и вспомнил о плане Элизабет. Нет, лучше все-таки бежать.

– Люсьен Моро, я принимаю твое признание. Наша сила в том, что нас мало; в том, что мы храним тайну и следуем немногим правилам. Твоя смерть будет справедливой жертвой и послужит предупреждением для тех, кто так же импульсивен, как ты.

Древний вампир опустил когтистую руку на плечо Люсьену. Тот посмотрел Пауку в лицо, еще не понимая, что происходит, и вздрогнул. Он увидел, что дорогая одежда и вежливые слова – всего лишь маска, скрывающая нечто древнее и ужасное, не чувствующее страха. Не чувствующее ничего, кроме голода. Колени Люсьена подогнулись, будто некая невидимая сила прижимала его к земле. Он со стоном опустился на пол.

Габриэль тихо вскрикнул.

– Нет! – Элизабет упала на колени и подползла к Пауку. – Нет, пожалуйста! Пощадите его! Он наш отец, наш брат, наш хозяин! Он дал нам вечную жизнь. Прошу вас!

Паук поднял руку, и она замолчала. Впервые за сто лет Люсьену стало действительно страшно.

– Тогда один из вас займет его место. Вы готовы?

Дети Люсьена молчали. Он закрыл глаза, мысленно посылая им проклятия.

– Все верно, – произнес Паук. – Родители должны умирать раньше детей. Вы правильно поступаете, оставив его судьбе.

– Нет, – сказал Габриэль, – подождите. Я займу его место. Встань, Люсьен.

Люсьен посмотрел на Габриэля, на черные локоны, спадающие по щекам, и поблагодарил судьбу за то, что в свое время ему хватило ума обратить человека, мечтающего умереть. Он только надеялся, что на казнь ему смотреть не придется.

– Ты говоришь уверенно, – Паук так жадно смотрел на юношу, словно пытался взглядом проникнуть под кожу.

Габриэль быстро кивнул, собрав всю свою смелость, и начал опускаться на колени.

Паук покачал головой, улыбаясь:

– Встань. Ты верен и смел – эти качества редко встретишь среди таких, как мы. Было бы глупо уничтожить столь редкое создание. Ты будешь охотиться для меня – охотиться на своих собратьев. Ты станешь одним из моих Клыков. И будешь служить мне всю жизнь, данную тебе в нарушение закона.

– Я не умру? – озадаченно спросил Габриэль. Он посмотрел на Люсьена, но тот не мог ничего сказать, инстинкт собственника сжигал его изнутри. Габриэль принадлежал ему, был создан его кровью и жил потому, что Люсьен так захотел. Только Люсьен мог смеяться над ним, обожать его или уничтожить. И если Габриэль перестанет ему принадлежать, то лучше бы ему вообще исчезнуть.

– Нет, – Паук затянулся сигаретой. Он выглядел весьма современным чудовищем, несмотря на свой возраст. Несмотря на то, что Люсьен разглядел в его лице. – О, нет. Вся твоя верность отныне принадлежит мне.

Люсьен подумал, что больше всего в древних вампирах он ненавидит их опыт по части жестокости. За много веков они так ее изучили, что знали, как сделать больнее всего.

Но так будет не всегда, поклялся Люсьен.

И эта клятва исполнилась.

Глава 29

Когда я думал, что учусь жить, я учился умирать.

Леонардо да Винчи

Полночь опрокинула Тану на землю – ее веса и неожиданности нападения оказалось достаточно, чтобы нарушить равновесие. Тана упала между мусорными баками, чувствуя кислую вонь. На мгновение все стало неожиданно ясным, и Тана посмотрела на раскинувшийся над ней купол звездного неба. А затем пнула Полночь в живот.

Вампирша от неожиданности разжала руки, и Тана отползла назад. Но встать она не успела. Полночь снова бросилась на нее, схватила за запястья и уселась на ноги. Прижатая к земле, Тана пыталась дотянуться до грабель, казавшихся совсем близкими.

– Что с тобой? – спросила Тана, скребя пальцами землю. – Я же помогла тебе!

– Помогла мне? Мне не нужна была ты и твой осуждающий взгляд. Ты отняла у меня Зиму, бросила его гнить на солнце! Он мой. И я похороню его так, как хочу! – Тана не знала, была ли эта бешеная сила и ярость всегда присущи Полуночи или она стала такой после обращения. Но сейчас Полночь была похожа на маленькую девочку, которая забыла покормить хомячка и, обнаружив его мертвым, думает о том, как украсить гробик, а не о том, что она наделала. – А теперь ты пытаешься отнять у меня Эйдана! Это нечестно!

Тана наконец дотянулась до грабель и изо всех сил ударила ими Полночь. Удар пришелся в плечо; не совсем то, чего хотела Тана, но Полночь отступила, оскалив клыки. После второго удара, в голову, Полночь вцепилась в грабли, вырвала их у Таны из рук, сломала пополам и отшвырнула обломки в сторону.

Тана рванулась к дому, но Полночь поймала ее и потащила по грязи обратно. Тана упиралась, цеплялась за землю, и тут Полночь впилась ей в шею. Боль пронзила все тело. Это было очень, очень больно. Как будто мать снова грызла ее руку. Тана вскрикнула, но ее тело сначала охватил Холод, а потом всепоглощающее удовольствие, которое затуманивало мысли и заставляло ее погружаться все глубже во тьму. Она еще чувствовала губы Полуночи на своей коже и ее острые зубы, чувствовала, как кровь покидает ее, но эти ощущения становились все более размытыми. Теперь ее как будто пожирало холодное пламя, и каждое прикосновение его черных языков заставляло содрогаться от мучительного наслаждения.

Тана пиналась и царапала руки Полуночи в бесплодных попытках освободиться, но вампирша крепко держала ее. Медный клатч оказался зажат под телом Таны, но ей некогда было обращать внимание на это неудобство.

Было трудно пробиться сквозь непонятные ощущения и начать думать. Все погружалось в туман. Тени смыкались над Таной. Открыв глаза, она увидела только синюю пелену волос Полуночи.

«Думай, – сказала она себе. – Думай».

Тана буквально заставила свою руку сомкнуться на металлическом корпусе сумки и нажать на замок; деньги, метка и все остальное выпало на землю. Она стала шарить среди рассыпавшихся предметов, но тут же забыла, что искала.

Ее подхватила волна слабости и блаженства. Она так устала. В ушах стучало, и стук этот становился все медленнее, как будто мелодия подходила к концу. Но вдруг ее пальцы коснулись знакомого предмета – флакона розовой воды, который она вытащила из чьей-то сумки на вечеринке Лэнса. Неловко выдернув пробку, Тана выплеснула содержимое в лицо Полуночи.

Вампирша закричала.

Тана очнулась. Она умирала, лежа в грязи. Паника захлестнула ее; шатаясь, она попыталась встать. Схватила первое, что попалось под руку, и выставила перед собой свое жалкое оружие. Ее качало, и она ударилась о мусорный бак, затем о стену.

Половина лица Полуночи покраснела, как будто ее ошпарили кипятком. Оскалившись и зашипев как кошка, она снова бросилась на Тану. Но та внезапно вспомнила, как учитель рисования рассказывал, как важно для художника знать анатомию. Он притащил из кабинета биологии скелет и рассуждал о локтевых и берцовых костях, когда Маркус Йетс – самый надежный поставщик травки в школе – выкрикнул что-то о том, как попасть ножом прямо в сердце. «Вверх под пятое ребро», – сказал он. У Таны не было времени считать, но она вспомнила эти слова и вонзила обломок грабель в бок Полуночи, направив заостренный конец вверх, к сердцу.

Полночь закричала и забилась, но Тана проталкивала острие глубже. Полночь обмякла, осела на землю. Глаза на перекошенном жуткой гримасой лице закрылись, челюсть безвольно отвисла. Тана отшатнулась, вытирая окровавленную руку о платье, не желая понимать, что случилось. Она села в грязь, дрожа от ужаса и холода.

«Вставай, – говорила себе Тана. – Вставай и выбирайся отсюда. У тебя есть метка. Иди».

Быстро, не глядя на тело Полуночи, Тана сгребла свои вещи обратно в сумочку и встала, привалившись к стене особняка. Сквозь цветные стекла струился свет. Он казался слишком ярким и мешал видеть четко.

«Не думай об этом. Иди. Просто иди вперед. Не торопись, пока не доберешься до ворот. Поспать можно будет в машине. Иди».

Она сделала несколько неуверенных шагов и вдруг поняла, что в ее плане есть изъян.

Полночь ее укусила. Инфицировала. И теперь это не мелочь, с которой тело легко справится. Она не сможет этому сопротивляться, не сможет себя контролировать. Она станет как Эйдан или еще хуже. Тана упала на колени, отказываясь верить в случившееся.

Открылась дверь, и двое вампиров в потертых черных джинсах и темных куртках спустились по лестнице. Один из них курил, но, заметив Тану, выбросил сигарету.

– Вставай, – сказал он.

Она засмеялась, ее смех больше походил на кашель:

– Не могу.

– Ты убила вампира, – вампир кивнул на камеру, зеленый огонек которой светился над дверью. – Люсьен видит все, что здесь происходит. И он не любит, когда на его гостей нападают.

– Ладно, – пробормотала Тана, продолжая глупо улыбаться, – но все было не так.

Вампир Люсьен с ней не согласится, но когда у тебя все болит, трудно думать о чем-то еще.

Тана знала, что, когда охранники подняли ее, нужно было кричать, умолять, отбиваться или плакать, но у нее не осталось сил. Она позволила затащить себя обратно в дом. Через дверь, которую она раньше не видела, ее доставили в небольшую шестиугольную комнату, где не было ничего, кроме книжных шкафов и небольшого дивана, на который ее швырнули.

Тана не знала, сколько времени прошло, когда в комнату наконец вошел Люсьен Моро. Теперь на нем была голубая рубашка и свободные серые брюки. Он выглядел как обычно – спокойным и расслабленным. Однако вблизи Тана почувствовала исходящий от него неприятный запах. Как от тухлого мяса. Опустившись на корточки, он взял ее за подбородок и повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую. И улыбнулся, обнажив клыки. Она чувствовала железную силу его рук, смотрела в безразличные глаза. Как будто она была животным, и он раздумывал, как лучше ее забить и разделать.

– Ты убила вампира на моей вечеринке, – сказал Люсьен. Он покачал головой, как будто она плохо себя вела и теперь у нее проблемы.

– Как и ты, – отозвалась Тана. Она скоро умрет, и сарказмом уже ничего не испортишь. Она видела много старых фильмов и знала, что примерно так и полагается умирать. Как будто она Хамфри Богарт или Кларк Гейбл, и ей плевать, что будет дальше. Она хотела, чтобы Полина, и Перл, и даже отец, гордились ею. Если в начале шутят, конец не так страшно смотреть.

Люсьен улыбнулся уголком губ. Вероятно, ему нравилась наглость жертвы.

– Но это же моя вечеринка.

Тана представила стены фермы Лэнса, залитые кровью. Имоджин с розовыми волосами и ее застывшие глаза.

– Это твоя вина, – пробормотала она. – Это все из-за тебя.

Люсьен как-то странно посмотрел на нее:

– Мне нравится, когда вы, люди, не тратите времени на раскаяние. Но указывать на мои ошибки – это уже перебор.

– Что будет со мной? – Тана вспомнила инфицированных парней и девушек, прикованных к стенам в одной из гостиных. Возможно, она станет одной из них, и вампиры будут пить ее кровь. Или Люсьен просто убьет ее. Может быть, самой попытаться убить его? Если только она заставит себя встать на ноги…

Люсьен смотрел на нее, как будто задумался над ее вопросом. Потом взял за шею, не давай повернуть голову. Тана сделала глубокий вдох, ожидая укуса, и одновременно пытаясь нашарить в подушках дивана хоть какое-нибудь оружие.

«Вот и все. Почти все», – сказала она себе.

Пальцы Люсьена коснулись гранатового ожерелья, и выражение его лица изменилось.

– Красивая вещица… Откуда она у тебя?

Тана не колебалась с ответом:

– От Габриэля.

Глаза Люсьена слегка расширились, он посмотрел на Тану так, словно увидел ее впервые. Затем встал и вышел, захлопнув за собой дверь. Ее охватил страх, но она очень устала, ее мутило от потери крови. Она попыталась встать, но тут же опустилась на пол.

Тана вспомнила, каким видела Габриэля этой ночью – сжимая в руках изогнутые ножи, он пел свою безумную песню. Интересно, не споет ли он и ей?

Тана свернулась на ковре, погрузившись в беспокойную дрему.

Она пришла в себя, лежа на холодном каменном полу. Под голову ее подложили что-то мягкое.

– Вставай, – говорила Валентина, тряся ее за плечо. – Тана, ты должна встать!

Она попыталась открыть глаза, но веки будто склеились. Тело казалось таким тяжелым, что Тана боялась провалиться сквозь пол.

– Она потеряла слишком много крови, – произнес незнакомый женский голос, отдававшийся эхом. – Вся в крови. Вряд ли она справится с этим.

– Не думаю, что это ее кровь, – ответил мужской голос.

Тана вытянула руку и коснулась пальцами холодных стальных прутьев. Она не понимала, где находится. Пахло сыростью и камнем, как в подвале. «Открой глаза», – приказала она себе, но у нее не получилось.

– Эй, кто-нибудь! – закричала Валентина. – Ей действительно плохо! Кто-нибудь, пожалуйста!

Снова придя в себя, Тана обнаружила, что лежит на большой кровати в тускло освещенной комнате. Рука была пристегнута наручниками к медному изголовью, в вене торчала игла, подсоединенная длинной трубкой к пакету с прозрачной жидкостью, который висел на крюке для картины над прикроватным столиком. Саму картину в позолоченной раме кто-то снял и прислонил к стулу.

У Таны болело все тело.

– Когда ты в опасности, все обретает особую ясность, не правда ли? – тихо сказал Габриэль тоном, который заставил ее вздрогнуть. Он сидел в кресле рядом с туалетным столиком. Его лицо скрывалось в тени. – Лишнее как будто исчезает. Опасность становится страшным наркотиком, но мне нравится эта ясность. А тебе?

Они были знакомы всего неделю, и бо2льшая часть того, что Тана о нем знала, казалась чудовищной, но, увидев его, она вздохнула с облегчением и расслабилась. Она знала, что не должна так себя чувствовать, ведь он был монстром, но сейчас ей очень хотелось иметь знакомого монстра.

– Что со мной? – наконец спросила она, встряхнув рукой и указав на трубку.

Неужели голос Валентины ей померещился?

– Ах, если бы в твои вены лились воды Леты[14], – Габриэль наклонился вперед и тусклый свет, проникавший сквозь цветное стекло, упал на его губы и ресницы. Вампир выглядел одновременно и молодым, и старым. Он слегка улыбнулся. – Но, увы, ты всего лишь потеряла много крови, и тебе вводят физраствор.

– Вроде того, который люди с контактными линзами закапывают в глаза? – спросила она и тут же поняла, что вряд ли он знает, о чем речь.

Габриэль поднял ее сумочку, которая лежала рядом с кроватью, и слегка потряс:

– На случай, если ты беспокоилась… Все на месте.

Она кивнула:

– Спасибо. Хотя, судя по всему, вряд ли я смогу воспользоваться меткой.

– Надо было позволить мне съесть ее. Там, на парковке, – Габриэль поднял брови.

Это рассмешило Тану. Особенно его тон, в котором было ожидание, что она поймет и саму шутку, и то, что он шутит. Ей было бы проще смириться с тем, что ей легко и приятно в его обществе, если бы он сам хоть немного чувствовал то же самое.

– Все не так плохо, – сказал Габриэль, подошел и сел на край кровати. Он посмотрел на свою руку, лежащую поверх одеяла, и его лицо стало серьезным. – Ты моложе, чем был я, когда обратился, и гораздо лучше умеешь приспосабливаться. Ты будешь очень хороша.

Какое-то время Тана пыталась понять его слова, а потом догадалась: ему известно, что она инфицирована. Люсьен видел ее схватку с Полночью, а значит, и Габриэль тоже. И он не мог не заметить следов укуса у нее на шее.

– Я не собираюсь становиться вампиром, – она сказала это с уверенностью, которой у нее не было.

Тана вспомнила, как мать выла в подвале, просила крови, готовая вонзить зубы в руку собственной дочери. Вспомнила, как Эйдан бросился на нее в доме у Лэнса, когда она освободила его от кляпа. А что сама она будет делать, когда инфекция проникнет глубоко в мозг и не останется ничего, кроме жажды крови и готовности пойти на что угодно, лишь бы ее получить? Когда Холод окончательно поглотит ее и пропитает насквозь, она будет кричать, умолять, угрожать, чтобы ей дали крови.

Глаза начали наполняться слезами, и ей пришлось моргнуть, чтобы они отступили.

– Тана… – беспомощно сказал Габриэль.

– Чье ожерелье ты мне дал? – спросила она, вытирая глаза свободной рукой. – Люсьен его узнал.

– Когда-то оно принадлежало моей сестре, – ответил он тихо, и Тана подумала, что, наверное, это не вся правда. Потом он улыбнулся. – Но Катя давно умерла, так что мне незачем его хранить, ведь я его почти не ношу.

– Почти не носишь? – сказала Тана. – Готова поспорить, гранаты тебе идут.

Он рассеянно улыбнулся, погрузившись в мысли о прошлом. О чем бы он ни думал, воспоминания смягчили его черты, и теперь его лицо выглядело совсем юным.

– Ожерелье было на ней в Париже в тот день, когда она познакомилась с Люсьеном и Элизабет в салоне одной оперной дивы на Монпарнасе. Пришлось притворяться, что мы пьем шампанское. Думаю, Люсьен узнал ожерелье потому, что весь вечер пялился на шею моей сестры.

То, с какой искренней теплотой и непринужденностью он произнес это, заставило Тану поверить, что Люсьен, а возможно, и Элизабет, действительно когда-то были его друзьями. Тана задумалась: что они чувствовали, видя перед собой простирающуюся вечность – бесконечную череду ночей? Наверное, ощущали себя могущественными ангелами, глядящими на мир сверху и решающими, кому жить, а кому умереть. Ей нравилось думать об этом, несмотря на то что тело было измучено усталостью.

– Я слышала, что Люсьен говорил тебе, – сказала Тана, заставляя себя вернуться к настоящему. – Ты же не поверил ему, правда? Я хочу сказать, что ты должен скептически относиться к его словам.

– Ты спрашиваешь, понял ли я, что Люсьен убил Элизабет, чтобы она не успела что-то мне рассказать? Да, понял, – он встал, приблизился и откинул волосы с ее лица. – Но мы с Люсьеном разрешим наши разногласия после прибытия Паука. Скоро я расскажу тебе все свои истории – больше никакого обмана. Но сейчас для тебя наступает ночь. У нас будет завтра, и завтра, и завтра…

Тана попыталась сесть, несмотря на пристегнутое к изголовью запястье:

– Нет! Потом я уже не буду собой.

– Будешь, – тихо сказал он, направляясь к двери. – Мы живем с огромным количеством иллюзий о себе, пока не оказываемся лишены их полностью. Инфицированные и вампиры остаются собой. Может быть, даже в бо2льшей степени, чем раньше. Собой в самом чистом виде. Все, что мы есть, сгущается, как соус на огне. Но все равно мы те же, какими всегда были в глубине души.

Тана застыла, вспоминая искаженное яростью лицо Полуночи и зубы, впивающиеся ей в шею. Она вспомнила голос матери, доносившийся из темноты. Со страхом подумала, что может стать такой же или хуже, и это все равно будет она. Она будет делать все это. Габриэлю лучше знать – он был человеком, он был инфицированным, он стал вампиром.

Кроме того, она убила Полночь. Она уже это сделала, уже знала, что способна на это.

– Пока ты не ушел, скажи мне, – попросила Тана, – почему ты так добр ко мне? Я знаю, что Люсьен оставил меня в живых из-за тебя. До того как я назвала твое имя, он не собирался ставить мне капельницу или укладывать в роскошную кровать. А во мне нет ничего особенного. Не то чтобы я не была умна или не была хорошим человеком, но я…

Когда она задала вопрос, Габриэль уже шел к двери, но остановился спиной к ней, так что она не видела его лица. Он повернулся и встал в ногах кровати, держась за медную решетку. Его лицо превратилось в неподвижную маску. Наконец он сказал:

– Тана, за всю мою долгую жизнь никто не пытался спасти меня. Хотя я много раз об этом просил. Никто, кроме тебя.

Он смотрел на нее так пристально, что ей пришлось отвести глаза. Тана не могла придумать ответ. Она чувствовала себя немного глупо из-за того, что спросила, и была немного смущена из-за того, что услышала. Может, будет лучше, если он сейчас уйдет и вернется позже. Тогда она будет чувствовать себя не такой больной и усталой. Не такой уязвимой.

Габриэль подошел к ней, заставив ее вздрогнуть. Он опять казался незнакомцем. Глаза его в тусклом свете выглядели не красными, а черными, и Тана попыталась представить себе, каким же он был под газовыми фонарями в далеком городе по ту сторону океана. Он взял ее свободную руку, поднес к губам и поцеловал, снова превратившись в галантного джентльмена.

– Спи, Тана, – он положил ее руку обратно на одеяло, прикоснувшись к ней пальцами, которые были ненамного холодней ее собственных. – Спи, пока можешь.

На мгновение ей показалось, что Габриэль скажет что-то еще, но он молча встал и вышел. На этот раз Тана не остановила его. И услышала, как в замке повернулся ключ.

Отлично, подумала она. Прекрасно. Прикована к кровати в запертой комнате. С другой стороны, никто из обитателей особняка не сможет сюда войти. И если болезнь будет развиваться так, как она предполагает, она сама никому не навредит.

Тана со стоном рухнула на постель, стараясь прогнать лишние мысли. Скоро придет Холод. Что потом? Она будет кричать, плакать и умолять. И либо надоест Люсьену и он убьет ее, либо Габриэль принесет ей крови. Чтобы избавиться от инфекции, нужно восемьдесят восемь дней. И все это время никто не сможет защитить ее от себя самой. Если она не хочет становиться вампиром, то должна выбраться отсюда и найти место, чтобы спрятаться. Но сейчас у нее все болит и она слишком устала. Габриэль прав. Ей нужно спать, выздоравливать, и пусть физраствор делает свое дело.

Но едва она закрывала глаза, ей казалось, что она чувствует, как распространяется инфекция. Тана пыталась понять, не охватывает ли уже ее Холод. Она боялась, что когда проснется, то уже не сможет строить никаких планов, а будет мечтать только об одном: вцепиться в горло первому вошедшему. А когда ей удалось избавиться от этих мыслей, она начала думать о Габриэле. Невозможно поверить, что он прижимал ее к стене и целовал, что их тела соприкасались, что она запускала руку ему в волосы, что он растерянно смотрел на нее…

Чтобы отвлечься, Тана решила осмотреться. Здесь было слишком много вещей, чтобы считать эту комнату гостевой. На тумбочке у кровати лежала стопка книг и в отпечатке засохшей темной жидкости стоял бокал. Туалетный столик из узорчатого дерева был уставлен открытыми баночками и кистями. Большая подвеска и длинные золотые серьги с нефритом небрежно валялись в открытой шкатулке.

В приоткрытую дверь шкафа виднелся подол черного платья. Повернув голову, Тана попыталась рассмотреть картину, вместо которой теперь висел пакет с физраствором. Натянув цепочку наручников, она увидела изображение красивого святого, пронзенного стрелами, которые торчали из его тела. По бледной коже стекала кровь, лицо в экстазе страдания поднято к небу.

Итак, это комната женщины… Вероятно, вампира. Хозяйки здесь нет. И вряд ли она вернется. Элизабет. Должно быть, это комната Элизабет. Это ее картина, ее украшения и платья. Люсьен разрешил Габриэлю приковать Тану в спальне вампирши, которую любил и которую убил на глазах толпы.

Это было жуткое открытие. Еще более жуткое от ощущения, что она вроде как… заменила Элизабет. Как будто девушка, прикованная к постели – почти то же самое, что и другая, спящая в ней. Да, что бы Габриэль ни говорил и как бы она не чувствовала себя рядом с ним, глупо рассчитывать на его доброту. Он безумен и кровожаден, его настроение постоянно меняется…

Тана встала на колени и, борясь с головокружением, попыталась освободиться от наручника, прижав большой палец к ладони. Она помогала себе свободной рукой, надеясь, что тот, кто приковал ее, был небрежен.

Бесполезно. Кисть не пролезала.

Она ощупала цепь и сами браслеты в надежде найти механизм, который позволил бы их снять – как на игрушечных наручниках. Ничего. Тана понимала, что шансов у нее не было, но нужно было хотя бы попытаться.

Потом она обратила внимание на медное изголовье. Теперь, сидя на кровати, она могла бы соскользнуть с нее и встать на ноги, отодвинув прикроватный столик. А тогда можно открутить шарик с опоры и снять наручник с кровати. Что ж, можно рискнуть.

Столик легко отъехал в сторону, несколько книг упало на пол. Тана опустила на пол босые ноги. Постояв немного, чтобы восстановить равновесие, она стала откручивать медный шарик. Тот начал поворачиваться с пронзительным металлическим скрежетом.

Забравшись обратно на кровать, Тана сняла браслет наручников с высокой медной опоры. Ее все еще удерживала трубка, соединявшая катетер в руке с пластиковым мешком на стене. Внимательно осмотрев ее, она поняла, что сможет отсоединить трубку только в том месте, где та подходила к локтю. Когда она сделала это, физраствор полился на кровать и на пол.

Нетвердыми шагами Тана подошла к своей сумке, нашла метку и убрала ее в медальон на ожерелье. Проверила, надежно ли он закрыт, чтобы больше не потерять свой пропуск из Холодного города.

Роясь в сумке, Тана заметила под кроватью ящик из полированного дерева. Вытащив его, она обнаружила, что у него нет крышки. Внутри на синем бархате лежали арбалет и несколько кинжалов с деревянными лезвиями, источающими аромат розового масла. Судя по всему, Элизабет не слишком доверяла другим вампирам, живущим в особняке. Тане захотелось взять один кинжал, но вряд ли ей удалось бы объяснить, почему она пробирается по дому с оружием в руках. Она заставила себя встать и подойти к двери, не поскользнувшись в луже, растекающейся на полу.

Ее охватила дурнота. Опустив глаза, Тана увидела, что новое белое платье покрыто грязью и запекшейся кровью. Сандалий на ногах не было. Это даже смешно. Любое красивое платье, которое она надевает, очень быстро приходит в негодность. Смешно, но не очень.

Глядя на дверь, Тана с удивлением обнаружила, что запирающий механизм находится внутри, хотя Габриэль повернул ключ снаружи. Нужно только отодвинуть защелку, и дверь откроется. Логично, если это была комната Элизабет. Она могла запираться на время сна, но вряд ли кто-то попытался бы сделать ее узницей в собственной комнате. Это означало, что Габриэль не собирался лишать Тану свободы. Замок был нужен для того, чтобы защитить ее от других обитателей дома.

С этой мыслью она вышла в коридор.

Приглушенный свет лился через разноцветные стекла, похожие на панели на потолке зала, где бушевал Вечный бал. Пройдя сквозь них, солнечные лучи становились безопасными для вампиров. Вечеринка закончилась, но в доме еще оставались люди, спавшие на ступеньках и скамьях. Тана шла мимо них, но те, кто не спал, даже глазом не повели при виде ее пропитанной кровью одежды.

У нее свело желудок. Она чувствовала густой запах темной крови, пульсировавшей под их кожей, чувствовала исходящее от них тепло. Тана глубоко вздохнула и вздрогнула от голода.

Глава 30

По эту сторону могилы мы изгнанники, по ту – граждане.

Генри Уорд Бичер

Жила-была маленькая девочка, которая соврала брату подруги, и тот отвез ее на автовокзал.

Она взяла с собой бутылку апельсиновой газировки, пятьдесят долларов (половину мелочью), босоножки со стразами и мобильный телефон.

Он думал, что помогает.

Она тоже.

Глава 31

Смерть – гостя свыше – жду я давно,

Пусть пьет она кровь мою, как я – вино.

Уильям Уинтер

Прогулка по особняку Люсьена Моро напомнила Тане ужасное утро на ферме Лэнса. Как и тогда, она была единственной, кто двигался в доме. Где-то вдалеке фоном звучала музыка, как телевизор в то утро. Тела спящих, лежащие повсюду, напоминали трупы ее одноклассников, валявшиеся на полу. Но эти ребята просто вырубились. И сейчас она была чудовищем, идущим среди них.

Тана прошла через бальный зал с высоким стеклянным потолком, где на столах все еще лежали остатки еды и начинали портиться под приглушенным светом солнца. Куски тортов и половинки тарталеток, покрытые блестящими фруктами. Нарезанное мясо и багеты, похожие на колья. Наполовину очищенные апельсины, над которыми жужжали мухи. Опрокинутые вазы с засахаренными розовыми лепестками. Тана не ела уже много часов, но от вида всего этого ее замутило. Она прижалась к стене, чувствуя, как тело сотрясает дрожь. Внутри словно застывал лед.

Интересно, Валентина еще здесь? Она вспомнила, как слышала ее голос, приходя в себя, вспомнила холодный бетон и сталь, которой коснулись кончики пальцев. Наверное, это был подвал. Но не приснилось ли ей все это?

Тана продолжала идти мимо гостиных и туалетов, мимо кухни с блестящей посудой, мимо каморки дворецкого, набитой старинным оружием. В конце концов она нашла альков с дверью, за которой вниз уходила винтовая лестница. Каменные ступени под ее босыми ногами были почти ледяными. Она чувствовала, как холод поднимается по ногам к животу и выше, чтобы заполнить ее по самое горло льдом, который никогда не растает.

Тана оказалась в огромном подвале. Вдоль одной стены шли деревянные стеллажи, уставленные бутылками вина. Вдоль другой было двенадцать больших камер, из которых доносились запахи пота, разгоряченных человеческих тел и крови. В камерах сидели девушки и юноши – все красивые, все не старше двадцати.

Большинство из них спали на каменном полу, завернувшись в одеяло и положив голову на свернутую одежду либо рюкзак. Те, кто сидел в камерах поодиночке, были в намордниках. Некоторые лежали под капельницами с физраствором, вроде той, которая свисала с гвоздя в комнате Элизабет двумя этажами выше. Три девушки бодрствовали: одна тихо плакала у самодельного туалета, две играли в кости.

Тана подумала об инфицированных парнях и девушках, которых она видела прошлой ночью прикованными к стене. Сначала она решила, что это свежая порция, а те, наверху, уже мертвы. Но теперь поняла, что Люсьен, должно быть, держит их тут неделями, месяцами – столько, сколько ему нужно. Любой источник крови невероятно ценен. Те, в намордниках, наверное, инфицированы. Их накачивают наркотиками, и день за днем они проводят в беспокойных, кровавых снах.

Одной из спящих девушек была Валентина.

Тана подошла ближе. Она почти видела исходящее от тел тепло, мерцающее над ними, как горячий воздух над раскаленной дорогой. Девушки, игравшие в кости, еще не сняли вечерних платьев, но волосы у них были тусклыми, а глаза запавшими. В вены на их руках были вставлены катетеры, окруженные синяками – желтыми в центре и зелено-синими по краям. Но несмотря ни на что, девушки казались Тане невероятно красивыми. От них исходил запах крови, заставлявший ее дрожать от желания.

Плачущая девушка подняла голову и увидела Тану. Ее глаза расширились, она громко шмыгнула носом и вытерла его рукавом. Потом встала и подошла к решетке. Теперь Тана разглядела ее длинные черные волосы и темную кожу.

– Как ты сбежала? – спросила девушка. – У него же камеры повсюду.

Тана пересекла комнату и приблизилась к девушке, словно та притягивала ее. Она сказала себе, что хочет только освободить Валентину и никому не причинит вреда, но ее разум начали заполнять видения, где она разрывает зубами кожу и вгрызается в плоть.

– Я тоже была здесь? – спросила она, слегка оцепенев.

Девушка кивнула, вытирая мокрые щеки:

– Ты была такая бледная, вся в крови, мы думали, что тебе конец. Потом один из вампиров забрал тебя, и мы уже были уверены, что ты погибла.

Интересно, кто был этот вампир? Неужели Габриэль спускался сюда?

– Что с тобой случилось? Почему ты плачешь?

– Мне страшно, – достаточно резко ответила девушка. – Эти все хотели оказаться здесь, но не я. Он подбирает детей на улице, предлагает им еду и кров, говорит, что потом они получат вечную жизнь. Моя подруга Вайолет ушла с ним месяц назад, и больше я ее не видела. Я пробралась на вечеринку, чтобы узнать, что с ней случилось, но меня поймали в комнате, где хранятся видеоархивы.

Судя по всему, Люсьен не имел привычки запирать здесь своих гостей без причины. Значит, Валентина попала сюда потому, что пришла с Таной, которая убила вампира? Или потому, что оказалась там, где не должна была находиться, – так же как эта девушка? Тана посмотрела вверх, в объектив камеры. Потом повернулась к ней спиной, прижавшись к решетке.

– Есть какой-нибудь ключ? – проговорила она одними губами. – Как мне вытащить вас обеих отсюда?

Черноволосая девушка подошла ближе, Тана заметила, что щека у нее испачкана грязью. Поманив Тану, она шепотом, чтобы не было слышно на записи, ответила:

– Есть два ключа, – ее теплое дыхание коснулось ледяной щеки Таны. – Один от замка, а другой открывает петли, блокирующие дверь. Но ты не успеешь найти их…

Как просто было бы схватить девушку за запястье и подтянуть к себе. Запустить еще тупые зубы в податливую плоть. Тана вцепилась в холодный металлический прут и сжала его, словно хотела обмануть свое желание.

– Поняла, – она заставила себя сосредоточиться.

Два замка. Два ключа. Восемь человек в клетке, восемьдесят восемь дней голода, каждый из которых будет хуже сегодняшнего.

– Я вернусь. Я найду способ вам помочь, обещаю. Передай это Валентине.

При звуке своего имени Валентина пошевелилась во сне. Тана не представляла, что та подумает, если проснется, будет ли рассержена, увидев, что Тана снаружи, а она внутри.

– Я не знаю, у кого могут быть ключи, – шепнула темноволосая девушка. – Кроме Элизабет. Она иногда спускается сюда и смотрит на нас. Жутким взглядом.

Тана заставила себя отойти от клетки и девушки, надеясь, что ее выражение лица не напоминает Элизабет. Что оно не такое же жуткое. Не такое же голодное.

– Не хочется этого говорить, – тихо сказала темноволосая девушка, – но лучше бы тебе убраться отсюда как можно быстрее. Пока ты еще можешь.

– Не переживай за меня, – ответила Тана.

Она хотела вернуться в комнату Элизабет и поискать там ключи, но, может быть, удастся обойтись и без них. Найти тут болторез или достаточно острый и крепкий топор, которым можно сбить замок. Она пошла вперед, осматривая подвал в поисках инструментов. Первую попавшуюся на пути дверь она не смогла открыть, следующая вела в кладовку. Там оказалась куча побитых молью одеял, сломанный стул и какие-то инструменты. Тана наклонилась, ища что-нибудь подходящее, но вдруг почувствовала чью-то руку на своем плече. Она успела схватить длинную отвертку, прежде чем ее подняли на ноги.

Перед ней стоял вампир, его красные глаза тускло мерцали в темноте. Он был в вечерней рубашке, но без смокинга, расстегнутый галстук-бабочка свисал с шеи мятой полоской ткани. Несмотря на то что он был мертв, Тана чувствовала запах его крови – странный и волшебный.

Она вспомнила, как ее окликнула Полночь – там, снаружи, на темной лужайке. «Тана, это ты?»

– Как ты здесь оказалась? – вампир сморщил нос и посмотрел на ее шею. – Ты инфицирована и не должна…

Тана не дала ему договорить и не попыталась ответить. Изо всех сил она воткнула отвертку ему в грудь, надеясь попасть в сердце. Яростная и неожиданная атака отбросила вампира к стене. Она выдернула отвертку, чувствуя, как та задела ребра, и снова ударила.

На этот раз отвертка вонзилась вампиру в горло. Он захрипел. Его руки дергались, он пытался притянуть Тану к себе, щелкал челюстью, хватая воздух, но глаза уже тускнели. У нее получилось. Тана наносила удары отверткой, как кинжалом, пока вампир не замер, с головой, повисшей под странным углом.

Кровь, пузырясь, текла из раны, ее запах завораживал Тану, несмотря на то что она была напугана. Она руководствовалась только инстинктом, и инстинкт заставил ее опуститься на колени. Склонившись над убитым вампиром, она принялась лакать кровь из его раны. Вонзила зубы в его плоть. Кровь была густой и прохладной, она текла в горло, как мед, вкус искрился на языке, словно она пила свет.

Ее кожа как будто вспыхнула. Она чувствовала себя горящей бумагой, которая вот-вот превратится в дым и пепел.

Его кровь была на вкус как вечерняя прохлада и металлические опилки. Как слезы. Она толчками бежала по венам и превращалась в сироп, медленно льющийся ей в рот и на подбородок.

Тана облизывала его кожу, кусала его, расширяла рану своими тупыми зубами и снова облизывала. Время шло как во сне, мгновения сливались в одно. Опомнившись, она услышала позади вскрики ужаса. Тана обернулась. Люди в клетках – Валентина, темноволосая девушка и остальные – жались к дальней стене. Валентина шагнула было вперед, но тут же в страхе отступила. Тана подняла липкую руку и коснулась своего лица, покрытого кровью, как маской. Наверное, она выглядит чудовищно. Как животное.

Но потом Валентина все-таки шагнула вперед и подошла к решетке, расширила глаза и дернула в сторону подбородком. Это был едва заметный, но ясный сигнал.

«Посмотри туда».

Тана повернулась к темному углу и увидела блеск глаз. Она отшатнулась, потянувшись за скользкой рукоятью отвертки, но тут же узнала Габриэля. Он сидел на полу, скрестив ноги. Тана не знала, как давно он тут сидит, но в ответ на ее удивленный взгляд он поднял обе брови и слегка улыбнулся.

– Плохой из меня хозяин, моим гостям приходится самим добывать себе ужин, – наконец сказал он. Он поднялся и протянул руку, чтобы помочь ей встать, будто она была дамой, выпавшей из экипажа в лужу.

Одной рукой Тана потянулась за ключами охранника, а вторую подала Габриэлю и позволила помочь ей встать. Ее пальцы были мокрыми от крови, но он не обратил на это внимания. Тана была готова рассмеяться и в то же время чувствовала, что вот-вот заплачет.

– Ты искал меня? – спросила она.

– Я был в одной из комнат видеонаблюдения. Тут так много входов и выходов… Настоящая крепость, готовая к штурму. Как ты, – Тане впервые показалось, что он намеренно говорит загадками. По его лицу совершенно ничего нельзя было прочитать.

– Тана… – шепнула Валентина, снова указывая пальцем сквозь решетку.

Подняв глаза, Тана увидела, что по лестнице спускается Люсьен Моро. Он был одет во все оттенки кремового, пиджак цвета слоновой кости украшали серебряные пуговицы, туфли заканчивались острыми носами. Он казался существом без возраста: одновременно древним и юным. Алый рот на бледном лице выглядел почти вульгарно. Люсьен был прекрасен, как падший ангел за секунду до того, как его низвергли с небес.

Тана была уверена, что он так же, как и Габриэль, видел ее на одном из множества экранов, слышал, о чем она говорила с темноволосой девушкой, и знает, что она убила еще одного вампира. Ее сердце бешено колотилось.

– В чем дело? – резко спросил Люсьен, указав рукой на труп. Он смотрел на Габриэля, не обращая внимания на Тану, и говорил как хозяин, обнаруживший, что его пес грызет ковер. – Что тут произошло?

– О, привет, – сказал Габриэль. – Не злись. Она проголодалась и убила кого-то? Ну и что? В городе полно людей, которые жаждут обращения. Выбери себе нового.

Тану поразило его бессердечие, хотя он и пытался ее защитить. Люсьен покачал головой:

– Не говори глупостей. Она не убивала его. Это ты убил.

Габриэль широко улыбнулся, демонстрируя клыки:

– Ты прав. Я убил его, а потом попытался свалить на нее, потому что посчитал это смешным. Это ведь смешно, правда?

– В подвале полно клеток с людьми, а ты убил вампира, – Люсьен явно был недоволен. – Ты, видимо, к этому привык, но разве не жестоко кормить девочку холодной кровью? – он повернулся к Тане. – Пойдем, дорогая. Для начала мы приведем тебя в порядок, а потом, думаю, нам стоит поговорить, – он оглянулся на Габриэля. – Ты ведь не против, правда?

Габриэль больше не улыбался:

– Если враг моего врага – мой друг, то ты, скорее всего, друг моего друга.

Это была какая-то бессмыслица. Не просто его странная манера говорить, когда слова складываются в загадку. Тана нахмурилась. Все очень странно. Ей казалось, что Габриэль намеренно переигрывает.

– Он не всегда был таким, – Люсьен закатил глаза и подал ей руку. Галантный жест, похожий на жест Габриэля, напомнил Тане, что эти вампиры когда-то были друзьями. И возможно, несмотря на все совершенное Люсьеном, снова станут ими. Она вспомнила Элизабет и вечеринку Лэнса, и все смерти, в которых был виновен Люсьен. Тана положила ладонь ему на руку и с наслаждением испачкала дорогую ткань липкой кровью. Люсьен поджал губы.

– Ты рано встал, – сказала Тана, указав на стеклянный потолок бального зала. Сквозь цветное стекло голубое небо казалось серым, но солнце светило ярко и ей приходилось щуриться. Как Люсьен может выносить свет, ведь ей самой так хочется закрыть глаза? И чем сильнее будет становиться Холод, тем сильнее она будет бояться солнца.

– Я плохо спал, – неожиданно искренне сказал Люсьен. – Мне снилась Элизабет.

Он жестом подозвал девушку-вампира с темно-красными волосами, которая стояла у подножия лестницы, ведущей на второй этаж. Одета она была в черные кожаные брюки и черный пиджак с карманами наизнанку, пришитыми крупными красными стежками. На шее – кожаное жабо, а каблуки ботинок – в форме ножей. Подойдя ближе, она подняла руку, чтобы вытереть уголки рта, и Тана увидела ее кольцо – человеческий зуб, оправленный в серебро.

– Марисоль, – сказал Люсьен, и она слегка наклонила голову, – приведи девушку в порядок. Потом я хочу видеть ее в своей гостиной. Она может взять все что угодно из её вещей. Постарайся, чтобы она не выглядела как зомби.

Девушка посмотрела на Тану и махнула рукой в сторону лестницы. Вместе они поднялись в спальню Элизабет. Тана послушно шла рядом с Марисоль. Она чувствовала, что кожу лица стянуло; зубы ныли.

– Ванная там. Испорченное платье оставь на полу. Я подберу тебе что-нибудь из ее вещей, – Марисоль подчеркнуто не замечала отсутствующий на изголовье кровати шарик и лужу на полу. Она улыбнулась, не открывая рта, словно не хотела пугать Тану.

Тана посмотрела на свое шелковое платье, перемазанное грязью, зеленью от травы и насквозь пропитанное кровью. Вздохнула, взяла сумку и зашла в ванную. Зеркало над раковинами отражало ее со всеми чудовищными подробностями. Темная запекшаяся кровь на лице. Руки в грязи по локоть, словно на ней были длинные перчатки. Девушка в зеркале казалась монстром, выбравшимся из могилы.

Тана вспомнила вампиров на площади Самоубийц и Эйдана в комнате на Полынной улице, оплакивавшего то, что он натворил, и боявшегося того, что он еще может сделать. Интересно, не это ли они видели в зеркале? Каждый день – как пьяницы, которые собираются завязать и клянутся, что никогда больше не утратят контроль над собой. Пьяницы, которых продолжает терзать жажда.

Тану накрыло воспоминанием о том, как она снова и снова вонзала отвертку в плоть вампира, и ее замутило. Тогда ее разум затуманила паника, потом она почувствовала адский голод, но сейчас, вспоминая об этом, она была почти уверена, что ее рукой двигал кто-то другой. Она не могла сидеть над телом вампира и рвать зубами его изуродованное горло. И сейчас в зеркале это не она, не ее испуганные голубые глаза смотрят из-под кровавой маски.

Открыв кран, Тана пустила горячую воду. Потом подошла к маленькому окну. Стекло в нем было того же серого цвета, что и на потолке бального зала. Тана попыталась поднять раму, и та скользнула вверх. Из окна открывался вид на крыши, тонкий золотой луч проник внутрь. Тана положила на столик у раковины ключи, которые забрала у убитого вампира, пристроила на подоконник зарядное устройство на солнечных батареях и подключила к нему телефон.

Стоя в душевой кабине, Тана смотрела на водоворот красно-коричневой воды над стоком. Она яростно оттирала свою кожу лавандовым мылом Элизабет. Намылила даже язык в надежде избавиться от наркотического тяжелого вкуса, остававшегося во рту и напоминавшего, что скоро она снова захочет крови.

Когда она закончила мыться, экран телефона ожил. Восемьдесят пропущенных сообщений. Одно от Перл, несколько от Полины и других ребят из школы, остальные – с незнакомых номеров. Перл прислала фотографию отца, который спал за кухонным столом. «Здесь скучно и как-то странно. Присылай больше прикольных фоток, чтобы я завидовала».

От девушки, которая закончила школу год назад: «Это твой номер, да? Мой брат был там? Он с тобой? Ты видела его тело? Никто нам ничего не говорит».

С незнакомого номера: «Ты должна была сдохнуть вместе с остальными».

С другого: «Мы бы хотели получить эксклюзивное интервью с вами и/или вашим другом Эйданом. Пять тысяч долларов, если вы не будете говорить с другими журналистами».

Тана снова открыла кран, чтобы шум воды заглушил ее голос, и позвонила Джеймсону. Опять голосовая почта… Может быть, он потерял телефон? Она закрыла глаза, надавила пальцами на веки и попыталась сосредоточиться.

Потом позвонила Полине и, услышав знакомую мелодию, почувствовала, как защемило сердце.

«Пожалуйста, пусть телефон будет у тебя с собой, – беззвучно шептала она, – пожалуйста».

В следующее мгновение в трубке раздался щелчок.

– Я убью тебя, если ты еще не труп, – сказала Полина. Услышав голос подруги, Тана улыбнулась. – У тебя все в порядке? Скажи мне, что все в порядке!

– Вроде того, – шепотом ответила Тана. – Прости, что не позвонила. Столько всего случилось, и я забыла зарядить телефон.

– Столько всего случилось? – закричала Полина. – Ну да, можно и так сказать! Я видела трансляцию прошлой ночью. Та вампирша укусила тебя и… Господи, Тана! Не могу поверить, что ты мне позвонила, а я на тебя кричу!

– Я облажалась, – сказала Тана, глядя на свое чисто отмытое лицо в зеркале. В чудовищах плохо то, что иногда они похожи на людей. Но с кожей творилось что-то странное, ее стянуло, как после солнечного ожога. – Слушай, я действительно облажалась, и теперь…

– Ты не облажалась, – возразила Полина. – Послушай, ты выжила! Ты сделала то, что требовалось для выживания. Просто скажи, ты стала вампиром?

– Нет, – ответила Тана, опираясь на мраморный подзеркальник. – То есть пока нет.

– Так ты инфицирована? А говоришь так, как будто с тобой все в порядке.

– Сейчас я заперта в шикарной ванной в особняке Люсьена Моро и мне надо отсюда выбраться. Поэтому я и звоню. Ты должна передать кое-кому сообщение.

– Что? – спросила окончательно сбитая с толку Полина.

– Есть один парень, его зовут Джеймсон. Его девушка, вампирша, живет у Люсьена. Не знаю, как ее зовут, но мне не помешала бы ее помощь, да и его помощь тоже. Я отправлю тебе номер. Можешь звонить, пока не дозвонишься? Пожалуйста. Рано или поздно он должен взять трубку. Скажи ему, что Валентина у них и ее заперли в…

– Погоди, – сказала Полина, – мне нужно найти ручку.

Тана задержала дыхание, слушая шорохи на другом конце линии. Это было… так обычно! Она так часто просила Полину о какой-нибудь глупости – позвонить парню или вдохновить ее на что-то, – что сейчас это казалось нереальным. Тана взглянула на свое отражение, но теперь она как будто смотрела в кривое зеркало, искажавшее черты и заставлявшее их расплываться. Она не сразу поняла, что в глазах у нее стоят слезы.

– Так, ручку я нашла, – раздался голос Полины. – Давай.

Тана продиктовала номер:

– Его зовут Джеймсон. Скажи, что Валентину заперли в подвале у Люсьена. Я постараюсь вытащить ее сегодня, когда стемнеет. Если он сможет в течение дня принести к ограде пару болторезов, будет здорово. Если не получится, скажи, чтобы не волновался. Мы как-нибудь справимся.

– Чтобы он не волновался? – переспросила Полина.

Из-за стены послышался голос Марисоль:

– Люсьен ждет. Пора одеваться.

– Мне нужно идти, – прошептала Тана. – Передай Перл, что я люблю ее.

– Я тебя тоже люблю, – ответила Полина. – Береги себя, ладно?

– Погоди, так что там у вас с Дэвидом? – спросила Тана.

– Отстань, – рассмеялась Полина. – Постарайся не умереть, и я тебе все расскажу.

Улыбнувшись, Тана отключила телефон и положила обратно на подоконник, потом снова посмотрела на себя в зеркало. И с ужасом увидела, что ее зубы были окрашены алым. Она провела языком по деснам и почувствовала вкус собственной крови.

Может быть, она прикусила язык? Наклонившись над раковиной, она набрала воды в ладони, прополоскала рот и сплюнула; вода окрасилась алым. Тана оскалила зубы перед зеркалом и увидела, что десны кровоточат из-за выросших клыков. Они еще не стали тонкими и острыми, как у вампиров, но и на человеческие уже не были похожи.

– Марисоль! – позвала она высоким, испуганным голосом, который сама не узнала.

Эйдан пил кровь Габриэля, но с ним ничего такого не случилось. Что же происходит с ней? Вампирша вошла в ванную, ее ноздри раздулись от запаха крови, красные глаза посмотрели на отражение Таны в зеркале:

– Что на этот раз?

– Посмотри на мои зубы, – дрожащим голосом проговорила Тана, плотнее заматываясь в полотенце.

Вампирша запрокинула ей голову назад и сунула палец в рот, чтобы ощупать зубы. Потом отступила на шаг и покачала головой:

– Похоже, тебе дали досыта напиться крови вампира. Все будет в порядке. Так обращали до того, как старый мир пал. Новичков кормили кровью вампира до тех пор, пока они не были готовы. У некоторых уходили недели на то, чтобы дойти до этой стадии, но ты, должно быть, выпила очень много.

Так и было.

– Но что это значит? – спросила Тана, ощупывая свои зубы. – Я умру? Я обращусь?

– Нет, – ответила Марисоль, – это значит только, что ты готова умереть. И будешь сильнее, когда воскреснешь.

Тана кивнула, пытаясь успокоиться. Все в порядке, ничего не случилось. Она не проснется вампиром. Не сегодня, во всяком случае. Это просто симптом болезни, о котором она раньше не слышала. «В организме накапливается отрава», – вспомнила она лекцию, которую читали в школе.

– Хорошо, – сказала она, проходя мимо Марисоль в спальню. – Забудь об этом. Все в порядке. Пойдем покажем мои новые зубы Люсьену Моро.

Через несколько минут, отвергнув все предложенные Марисоль варианты, Тана надела самое простое из висевших в шкафу платьев – темно-красное кожаное без рукавов, – и последовала за вампиршей по лабиринту коридоров. Ни одни из туфель Элизабет ей не подошли, и Тана была этому рада. Ей и так было не по себе от того, что одежда оказалась по размеру. Кожаное платье плотно облегало фигуру, обтягивало бедра. Черные волосы были собраны в хвост высоко на затылке, ожерелье Габриэля сверкало на шее. Тана то и дело проводила языком по своим длинным клыкам.

Марисоль повернула ручку двери, покрытой черным лаком, и жестом велела Тане войти, но сама за ней не последовала. Дверь закрылась за спиной у Таны, старавшейся не шлепать босыми ногами по полу.

Окна были завешены тяжелыми шторами. Люсьен вышел ей навстречу, двигаясь свободно, как будто он хорошо видел даже в полумраке. Из мебели в комнате были только два больших черных кожаных кресла и письменный стол с фигурками грифонов. Тана заметила на столе три ключа на костяном кольце, украшенном изображением, которое она не могла разглядеть.

Тана уже забрала у мертвого вампира два ключа, и надеялась, что это были именно те ключи, которые ей нужны.

– О, так намного лучше, – произнес Люсьен. – Но ты моложе, чем я думал. Сколько же тебе лет?

Тана не поняла, комплимент это или нет, но уточнять не стала.

– Семнадцать.

– Когда ты сказала, что Габриэль подарил тебе эти гранаты, сначала я тебе не поверил, – продолжал Люсьен. – Зачем ему дарить что-то смертной девушке?.. Кстати, он рассказывал тебе об этом ожерелье?

– Он сказал, что оно принадлежало его сестре, – сказала Тана. Она подошла к одному из кресел, но садиться без приглашения не стала.

Люсьен пугал ее и в то же время вызывал восхищение. Она была и его гостьей, и пленницей.

– Да, это так, – фыркнул Люсьен. – Но, увидев его у тебя на шее, я вдруг понял: он пришел сюда умирать. Это единственная причина, по которой он мог расстаться с этим ожерельем. Даже принимая во внимание, что к тебе он почему-то испытывает особенно теплые чувства. Ты знала, что в этом ожерелье Екатерина была в ту ночь, когда решила, что ее брат мертв, а Габриэль – демон? Двойник, похитивший его облик… Она убежала. Он пытался ее остановить, но в руках у него осталось только ожерелье. Застежка сломалась, и с тех пор сестру он больше не видел.

– Печальная история, – сказала Тана.

– На самом деле это было даже смешно, – Люсьен улыбнулся. – Стоя на улице, они кричали друг на друга, как глупые дети! Потом вмешался какой-то человек… Думаю, это был извозчик, и он привел с собой друзей. Только представь: несколько грязных оборванцев заставили отступить вампира! Габриэль как будто забыл, кто он такой.

Тана не знала, что на это сказать.

– И он больше не пытался найти сестру? – наконец спросила она.

Люсьен улыбнулся, обнажив зубы:

– Видишь ли, я нашел ее первым. Это старая история, но вдруг тебе интересно… Я решил, что смогу их помирить, и Габриэль будет счастлив, если я обращу ее. Екатерина была умной женщиной, она сама сумела выбраться из России. Я отправился к ней, взяв с собой одного из своих лакеев – ростом шесть футов, хорош собой, идеальный вариант для визита к даме. Я передал ей свою визитку, и она согласилась встретиться со мной. С ней была одна из тех старых дев, которых обычно берут в компаньонки. Ее я убил сразу.

Тана сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, пытаясь не обращать внимания на веселый тон, которым Люсьен рассказывал, как сто лет назад походя убил ни в чем не повинную женщину. Ей стало нехорошо, и она опустилась в одно из кресел, решив, что на время можно забыть о манерах.

Люсьен улыбнулся. Он был в ударе: очевидно, это была его любимая история, и он был рад возможности снова ее рассказать.

– Разумеется, Екатерина расстроилась. И еще больше она расстроилась, когда я схватил ее и впился ей в горло. Когда я отпустил ее, она опять начала нести эту чушь про демонов, но готов биться об заклад, она даже не представляла, какой голод охватит ее на следующий день. Не представляла, что воткнет нож для писем в горло моему бедному слуге. И знаешь, что она сделала потом? Как только эта безмозглая девица восстала из мертвых, она тут же вышла прямо на солнце!

– Она покончила с собой? – Тана вспомнила, что Габриэль улыбался, рассказывая о сестре и Париже. Вряд ли эти воспоминания доставляли бы ему такое удовольствие, если бы он знал, как она умерла. Но если Габриэль ничего не знает, зачем Люсьен рассказывает ей об этом?..

– Габриэль пришел в ярость, когда все узнал, несмотря на то, что я задумал это специально для него. Воссоединение брата с сестрой должно было стать приятным сюрпризом! – Люсьен с сожалением покачал головой. – Екатерина была очень похожа на него: такая же упрямая и так же любила устраивать драму на пустом месте.

– Он не… – начала Тана, но не договорила. Габриэль действительно был склонен к театральным жестам. Кроме того, Люсьен знал его достаточно давно, чтобы делать подобные выводы.

– О, – сказал Люсьен, – как мило. И очень интересно… Чем ты сумела его привлечь? Многие дамы пытались, но ему вечно не хватало на них времени. То вспышки эпидемий, то нужно точить ножи. От этой бесконечной охоты у него совсем испортился характер. Барышни стали его бояться. Ну, кроме особо бесстрашных. Ты настолько бесстрашна, моя дорогая?

Тана растерялась:

– Понятия не имею.

Она решила, что Люсьен играет с ней в какую-то жестокую игру. Пытается забраться в душу. Рассказал историю, которая должна была вывести ее из равновесия, хотя еще неизвестно, правда это или нет. Люсьену нравилось быть чем-то вроде капель воды, бесконечно капающих на душу. Он любил, когда люди нервничали.

– Это не имеет значения, – сказал он, падая в кресло напротив Таны. – Важно лишь то, что ты заставила его заботиться о себе. И теперь получишь все, о чем мечтала – станешь вампиром, прославишься. Неплохо. Для маленькой бессовестной шлюшки ты очень неплохо устроилась. – Тана поморщилась, услышав оскорбление. – О нет, я искренне поздравляю тебя. Правда. Будь у меня в руке бокал, я бы выпил за твое здоровье.

– Будь у меня в руке бокал, – сказала Тана, – я бы выплеснула его вам в лицо.

Люсьен запрокинул голову и расхохотался:

– Обожаю смертных!

– Не сомневаюсь, – отозвалась Тана.

Он кивнул:

– Так приятно, что больше не нужно прятаться. До того как инфекция распространилась, о нас уже знали из-за наших же ошибок. Вампир в Нидерландах, упырь на Украине, вриколакос на Балканах, пенанггалан на Малайском полуострове. Если бы мы лучше прятались, у нас не было бы имен, но теперь в каждом языке есть свое название для вампиров.

– И никаких черных плащей с красной подкладкой. Нет, возможно, вы носите плащи, но это точно не та модель со стоячим воротником, – наверное, Тане не стоило говорить в таком тоне, но она хотела доказать себе и Люсьену, что не боится, хотя на самом деле ей было очень страшно.

Люсьен пропустил ее слова мимо ушей. Он не попался на приманку, и эта шутка не рассмешила его.

– Теперь мир увидел наш настоящий облик. Мы сделали его другим, превратили в великолепное место, где человек мечтает обрести бессмертие. Мне нравится этот мир, и я сохраню его наперекор древним вампирам. Их мечты о старом порядке стоят не больше, чем мечты Романовых вернуть себе трон. Этого не будет, сколько бы они не трепали языком в своих склепах и катакомбах. Но сейчас Паук стоит у моих дверей, и наши с тобой интересы совпадают.

– Что это значит? – спросила Тана.

– Не знаю, что Паук вытворял с Габриэлем, но разум нашего друга пошатнулся. Раньше это называли manie sans délire – безумие без бреда. Он сломался, а у нас нет времени на ремонт. Помоги мне его контролировать, а я помогу тебе. Больше никакой холодной мертвой крови, тем более рядом с клеткой, где полно аппетитных мальчиков и девочек. Я обращу тебя, Тана. Ты станешь исключительным вампиром, каких мало появлялось на свет.

– Правда? – спросила она, думая о своих новых острых зубах и о том, что муки голода на время ослабли. Люсьен наверняка знает, что с ней происходит. Знает, что кровь вампира делает ее сильнее, но притворяется, что ничего не замечает, и изображает заботу: «Холодная, мертвая, противная кровь. Не пей ее больше!»

– Когда-то в Париже подавали запрещенный теперь деликатес, – говорил Люсьен. – Знаешь, кто такая овсянка? Неприметная птичка с золотистыми перышками и серо-зеленой головкой. Их откармливали просом, потом топили в арманьяке, жарили и съедали целиком – с костями, клювом и прочим. За трапезой полагалось накрывать голову салфеткой. Кто-то говорил, что это нужно, чтобы удержать аромат блюда, а другие считали, что это для того, чтобы скрыть свое лицо – и свой грех – от божьих глаз.

– Жестоко, – сказала Тана.

– Да, – согласился Люсьен. – Очень. Но вкус этого блюда и близко не сравнится с изысканным вкусом человеческой крови. Ты знаешь, каково это – глотать ее, горячую, с металлическим привкусом, чувствовать, как бешено бьющееся в извивающемся теле сердце проталкивает ее тебе в рот? В этот момент ты чувствуешь себя богом и в то же время плюешь ему в лицо…

Тана покачала головой, чувствуя, как в ней просыпается голод:

– Вы неплохо это описываете.

– Ну, – Люсьен слегка улыбнулся, – обычно я обеими руками за возможность плюнуть богу в лицо.

– Чего вы от меня хотите? – спросила она.

– Сделай так, чтобы Габриэль следовал плану. Чтобы он помнил его. И согласился жить дальше. Продолжай напоминать ему, что Паук враг, а я союзник. Понимаешь? Ты можешь мне не верить, но я по-своему любил его. То, что с ним произошло – моя вина. Я несу за это ответственность, но она уменьшится со смертью Паука. А ему будет легче перенести то, что с ним случилось, если ты будешь на нашей стороне. Я хочу, чтобы он был счастлив, а это значит, что я должен постараться, чтобы и ты была счастлива.

Тана медленно кивнула.

– Я сделаю все, что смогу, – сказала она.

Люсьен вдруг оказался ближе, чем она ожидала; Тана не слышала и не видела, как он подошел, и вздрогнула, когда он крепко взял ее за подбородок.

– Очень хорошо. Ведь мы никогда не знаем, на что способны, пока не попробуем.

Глава 32

Не дьявол искушает нас. Это мы его искушаем, маня возможностью проявить свои умения.

Джордж Элиот

Восемь лет назад Габриэля разделили на части.

Сначала Паук разрезал ему живот.

Вынул кишки и привязал к прутьям клетки.

Они выдавили его гранатовые глаза.

Поили гнилой кровью и желчью, кормили его собственной кожей.

Резали ножами, пороли кнутами с лезвиями на концах и вбивали в ступни ржавые гвозди.

Когда раны заживали, все начинали сначала.

Боль была такой чудовищной, такой безграничной, что заменила собой сознание.

Когда он пришел в себя, его воспоминания тоже были разъяты на части.

Он разорвал чье-то горло, но не помнил, чье.

Кровь была повсюду. Он скользил в ней, застывшей сгустками, словно свернувшееся молоко.

Чьи-то волосы застряли в решетке стока.

Он помнил, кто натравил на него мучителей. Помнил улыбавшееся ему лицо.

«Я мог бы сказать вам правду, – думал Габриэль, – Мог бы предоставить вам кого-то другого вместо себя.

Того, кто понравился бы вам больше.

Кому вы сделали бы еще больнее».

Но нет. Они забрали у него все до последней частицы.

И единственное, что ему осталось, единственное, за что он держался, была месть.

Это будет его сказка, его безумная колыбельная, тихо спетая губами, с которых содрана кожа.

И не важно, будет ли он попадать в ноты.

Глава 33

Мыслящая женщина спит с чудовищами.

Эдриенн Рич

Тана шла по коридору за Люсьеном мимо французских пейзажей и гравюр с кровавыми сюжетами. Они остановились возле тяжелой дубовой двери. Люсьен потянулся к ручке, но тут дверь распахнулась.

На пороге стоял Габриэль. Он был босой, в черных джинсах и футболке, в которых приехал в Холодный город. Одежда выглядела свежей, словно недавно выстиранной. Отступив на шаг, он жестом пригласил Тану и Люсьена войти.

– Видишь, я возвращаю ее, – сказал вампир, подтолкнув Тану так, что она невольно шагнула вперед. – В целости и неприкосновенности.

Тана нахмурилась:

– Ты что, в самом деле из другого времени?

Не обращая на нее внимания, Люсьен переступил через порог и закрыл за собой дверь:

– Надо поговорить, мои дорогие.

– Втроем? – насмешливо спросил Габриэль.

– Она твоя гостья, и мы должны ее развлекать. И присматривать за ней. Если верить тебе, она убила двух вампиров за сутки. Нет, правда, я не хочу оставаться с ней наедине. Она, должно быть, очень опасна, – Люсьен улыбнулся одними губами, вынул из кармана складной нож с костяной ручкой и принялся чистить ногти, выскребая кусочки кожи и частички запекшейся крови. Тана заметила что-то странное в форме его ногтей – как будто они превращались в когти.

– Ты прав. Я не должен был оставлять тебя с ней, – Габриэль повернулся к Тане и улыбнулся.

«Ты опаснее, чем рассвет». Помнит ли он, как сказал это? Но сейчас она не чувствовала себя опасной. Ей было противно и очень, очень страшно.

Тана осмотрелась, пытаясь понять, где она. Окна были из того же серого стекла. За ними все еще светило солнце, но чувство времени изменило ей. Возможно, день уже клонился к вечеру. На полу, около кровати, лежала кожаная сумка, из которой выглядывало несколько ножей. Интересно, где Габриэль прятал ее до своего эффектного появления на балу?

Комната была большой; в центре стояла кровать с балдахином, а у стены – кушетка, обитая лаковой кожей. Над ней висела картина – анатомически точное изображение человеческого сердца, лежащего на серебряной тарелке и кишащего червями. Тане это напомнило работы ее учителя изобразительных искусств, и она задумалась, не одна ли из них сейчас перед ней.

Может, сфотографировать червивое сердце и отправить снимок мистеру Олсону? Тана представила, как Люсьен с Габриэлем, злобно переглядываясь, позируют перед картиной, и поняла, что вот-вот истерически захихикает.

Это было неприятнее всего. Она могла просчитывать свои действия, планировать, не позволять себе сдаваться, но порой мозг закатывал ей сцены, отказывался работать и заставлял истерически хохотать. В такие моменты Тана чувствовала, что ходит по краю. Если она сейчас засмеется, то уже не остановится.

Люсьен прошел через комнату и развалился на кушетке, всем видом показывая, что чувствует себя в спальне Габриэля как дома. Впрочем, это действительно был его дом. Он продолжал чистить ногти. Чем дольше Тана на него смотрела, тем отчетливее видела, что его светлые волосы тоже испачканы кровью – в основном на затылке. Но на видео это вряд ли заметно.

Она опять почувствовала, как к горлу подкатывает смех. Очень глупо, ведь повода для веселья не было. Тана села на край кровати, избегая встречаться взглядом с Габриэлем. Она помнила, как он смотрел на нее в подвале. Что он подумал, глядя на ее перепачканный кровью рот и алые зубы? Она больше не та девочка, которая предложила подвезти его в багажнике.

И это совсем не смешно.

– Итак, – сказал Люсьен, – авангард Паука, его Corps des Ténèbres, прибудет сегодня на закате. Сам Паук появится позже, когда все будет готово к его визиту. У нас мало времени и всего одна попытка.

Небрежность, с которой он говорил о прибытии Паука, словно вампирам – таким, как он сам, Паук или Элизабет – войти в Холодный город и выйти из него не сложнее, чем пересечь любую другую границу, заставила Тану насторожиться. Судя по всему, единственными, кто действительно заперт в Холодном городе, были люди. Хотя нет, еще вампиры, обращенные после Каспара.

Габриэль провел рукой по непослушным волосам – удивительно человеческий жест. Он пристально посмотрел на Тану, затем перевел взгляд на Люсьена:

– Просто дай мне подобраться поближе, и я его убью. Не сомневайся.

– Цепи должны быть настоящими, – сказал Люсьен. – Паук лучше кого бы то ни было знает, чем тебя можно удержать, а чем нет. Мне придется взять тяжелые стальные оковы, но мы можем расшатать несколько звеньев. Понимаешь? Все должно выглядеть очень, очень натурально.

– Да, – едва слышно сказал Габриэль. – И должны быть следы борьбы. Какие-то отметины на лице и руках, будто мы действительно боролись.

Люсьен обнажил зубы в полуулыбке-полуоскале.

– Так какой у нас план? – спросила Тана. Люсьен раздраженно посмотрел на нее, но тут же успокоился. Наверное, понял, что ей будет непросто помогать Габриэлю придерживаться плана, если она ничего о нем не знает. Или вспомнил о своем желании ей понравиться.

– План очень простой, – сказал он, махнув рукой в сторону Габриэля. – Паук приедет за своей добычей. Мы свяжем Габриэля, а когда Паук подойдет поближе – а он подойдет, – Габриэль разорвет цепи и убьет его.

Габриэль кивнул:

– Люди Люсьена накинутся на его охрану.

– И новый мир восторжествует над старым, – закончил Люсьен.

– Неплохо, – сказала Тана. Ее снова охватило странное чувство нереальности.

Вампиры собираются убивать вампиров. Люсьен и Габриэль, друзья-враги, собираются убивать других вампиров.

Она прикрыла рот рукой, пряча улыбку. Однажды они с Полиной поссорились из-за кожаной куртки, которую Тана взяла у нее поносить, а потом на нее вырвало их общую подругу Ану. Они поскандалили, неделю не разговаривали и расстраивали общих друзей тем, что огрызались и обедали за разными столами. Но потом Полину взяли на главную роль в пьесе, и она прибежала к Тане учить слова. Тем ссора и закончилась.

Неужели Габриэль точно так же относится к Люсьену? Смог ли он простить того, кто виноват в смерти его сестры, чье ожерелье он хранил больше века? Смог ли простить того, по чьей вине оказался в клетке и лишился рассудка?

Люсьен встал и пошел к двери.

– Еще кое-что, – тихо проговорил Габриэль с едва заметной улыбкой.

Люсьен обернулся, и что-то во взгляде Габриэля заставило его застыть на месте.

– Ты не предашь меня, – сказал Габриэль. – Знаешь почему?

– Потому что ты можешь убить Паука, – нахмурился Люсьен, медленно произнося слова, как если бы говорил с ребенком. – Ты специалист по убийству себе подобных. А мне нужна его смерть. Он ненавидит вампиров, которые открыли себя смертным, которые, как и я, стали знаменитостями. Ты дашь мне то, чего я хочу, и это недорого мне обойдется. Кроме того, ты мне почти как сын, и я очень этим горжусь.

Габриэль улыбнулся:

– Нет, ты не предашь меня, потому что иначе я выдам Пауку твой секрет. Я знаю, почему ты тогда так спешил отдать ему меня. Сначала я не понимал, но у меня было много времени на раздумья.

Люсьен кинул быстрый взгляд на стену над картиной; проследив за ним, Тана увидела блеск объектива камеры. Он следил за Габриэлем. Ну, разумеется.

Это, конечно, не было частью трансляции, если только Люсьен не выставлял свои секреты на всеобщее обозрение. Или если он хотел предать Габриэля самым простым способом – напрямую раскрыв их план Пауку. Но даже если этой записи суждено навеки остаться в каком-нибудь тайнике, Люсьен явно нервничал. Будто не хотел, чтобы слова Габриэля сохранились.

Габриэль повернулся к Тане и дальше обращался к ней. Он выглядел удивительно нормальным.

– Давным-давно ни одного вампира нельзя было обратить без одобрения небольшой группы древних. Они притворялись, что их беспокоит распространение вампиризма, но на самом деле боялись, что новые вампиры соберут армию и свергнут их. Я был Клыком и охотился на тех, кто нарушал закон. Но в основном моими жертвами были те, кто стал вампиром по ошибке.

Среди вампиров попадаются и глупые, и неловкие. Иногда солнечный свет прерывает нападение, иногда жертве удается спастись. Тогда она заболевает, обращается, а затем питается, не убивая своих жертв. То есть старается не убивать. Но в процессе она создает новых вампиров, и в скором времени начинается эпидемия.

Воображение Таны тут же нарисовало ей картину: Габриэль стоит перед испуганным вампиром, который, бурно жестикулируя, рассказывает, какую страшную ошибку только что совершил.

Она изо всех сил старалась не засмеяться.

– Каспар Моралес был другим, – сказал Габриэль. Услышав это имя, Люсьен напрягся. – Он не помнил, кто его обратил. Ему показалось, что кто-то за ним идет, а потом на него напали в темном переулке. Очнулся он дома. Окна были занавешены, а на стене кровью написано: «Передавай смерти привет». Как будто его обратили, чтобы пошутить.

Люсьен не двигался.

– И кто же мог это сделать? – спросил он безразличным тоном.

Габриэль снова повернулся к Тане, и она вдруг поняла, что выступает сейчас в роли судьи.

– За месяц до обращения Моралеса я убил пять черноволосых и темноглазых вампиров. Всех издали можно было принять за моих родственников. Трое женщин, двое мужчин, похожих на моего брата или сестру. Они рассказывали странные истории о том, как их обратили. На всех, когда они очнулись, была нелепая старомодная одежда и украшения, как будто кто-то специально их так одел. У одного из мужчин даже оказался при себе старый дуэльный пистолет.

Скука – худший враг того, кто живет вечно. Все мы ищем способ развлечься. Люсьен предпочитает… как бы это сказать… Мелкие пакости.

Тана вздрогнула. Вызванный инфекцией озноб вернулся, но пока ей удавалось не обращать на него внимания.

– Ладно, – сказал Люсьен. – Хватит.

– Мне казалось, что я убиваю призраков. Снова и снова, – продолжал Габриэль. – И в последний раз я не смог этого сделать. Я отпустил Каспара. Я его отпустил, но не я его обратил. Это сделал ты, Люсьен. Ты обратил их всех, чтобы посмотреть, что я стану делать. Потому что тебя развлекает жестокость. И ты не предашь меня потому, что тогда я расскажу свою историю Пауку, и следующие десять лет ты проведешь в клетке рядом со мной.

Тана молча смотрела на них, потрясенная тем, что сказал Габриэль. Значит, конец света наступил просто потому, что кто-то развлекался?

– У тебя нет доказательств, – сказал Люсьен. – Только слова.

Габриэль пожал плечами.

– Если ты действительно так думаешь, почему же ты так долго молчал? – снова спросил Люсьен. Его трясло от гнева, готового вырваться наружу. Его высокомерные губы подрагивали. Он боится, поняла Тана. Боится того, что сделает с ним Паук, если узнает. А может быть, и не только Паук. Может быть, все древние вампиры соберутся вместе и разорвут его на части, как сделали это с Каспаром Моралесом. Может быть, он боится даже людей, которые наконец получат виновного в том, что произошло. Неудивительно, что Люсьен благодарил Габриэля за то, что тот изменил мир. Каждый раз он на самом деле благодарил себя.

Но страх делал его опасным. Тана видела на лице Люсьена с трудом удерживаемую жестокость, видела ненависть, вспыхнувшую в красных глазах. Если Габриэль хотел быть уверенным в Люсьене, показав ему власть, которую имеет над ним, то он ошибся.

– Я молчал, потому что мне нравилось видеть тебя свободным, – сказал Габриэль.

Люсьен резко пересек комнату, как будто не мог больше его слушать. Он открыл дверь:

– После сегодняшней ночи мы оба будем свободны. Освободимся навсегда. Если ты, конечно, не облажаешься.

Он хлопнул дверью так, что стена затряслась. Габриэль упал на кушетку и закрыл лицо руками. Потом посмотрел на Тану со странным выражением лица:

– Ты, должно быть, презираешь меня.

Она соскользнула с кровати и покачала головой.

– Теперь мне лучше, – сказал он. – По крайней мере, иногда я чувствую себя лучше. Раньше все было как во сне. Картина не складывалась. А теперь… Теперь я представляю, как все это было страшно. Как все это должно быть страшно.

– Как ты тогда сказал? «Понадобится река крови, чтобы все это смыть»? Я смотрела трансляцию одной из твоих ночей. Кажется, ты принял все лекарство за один раз. И кажется, оно тебе помогло.

Тана вспомнила, как он склонился над горлом той девушки, опираясь коленом на край стула, как накрыл ее тело своим. Она вздрогнула, но не от страха.

– Я действительно это сказал? – спросил он. – Звучит, как бред сумасшедшего.

Тана рассмеялась и села на подлокотник кушетки. Он обнял ее холодной рукой и удивительно человеческим жестом притянул к себе. Тана соскользнула на подушки и опустила голову ему на плечо.

– Как ты? – тихо спросил он.

– Ну, – сказала Тана, – ни один из моих новых нарядов не живет дольше нескольких часов.

Он улыбнулся, посмотрел на ее платье и отвел глаза:

– Кожу можно вытереть.

В его объятиях Тана чувствовала себя так, будто оказалась на очень опасном свидании. Она вспомнила его поцелуй, когда ее рот был полон крови, а за спиной вставало солнце, и задумалась, захочет ли он поцеловать ее еще раз.

– Думаешь, ваш план сработает? – неожиданно спросила она, не в силах выносить молчание. – Ты доверяешь Люсьену?

– Как заставить кошку ловить веревочку? – шепнул Габриэль, уткнувшись лицом в ее волосы.

– Не знаю, – ответила она, слегка дрожа. – Очень медленно протащить приманку мимо нее?

– Именно, – Габриэль провел прохладными пальцами по ее щеке, а потом посмотрел на свою руку, будто удивляясь тому, что делает. – Нельзя сразу трясти веревочкой под носом у кошки. Это следующий шаг. Сначала нужно позволить кошке ее поймать. Поймав один раз, она захочет ловить веревочку снова.

– Ты хочешь заставить Паука думать, что он поймал тебя, – проговорила Тана, слегка задыхаясь.

Габриэль пожал плечами:

– Забавно смотреть на кошек, когда веревочка поднимается в воздух и они повисают, вцепившись в нее. Забавно смотреть, как они прыгают, а иногда даже врезаются головой в стену.

Тана на мгновение отстранилась и посмотрела на него. Да, он был очаровательным чудовищем с чувственным ртом и глазами, в которых можно утонуть, и сейчас он непринужденно раскинулся на кожаных подушках, но она видела выражение его лица за секунду до того, как Люсьен вышел.

– Он долго копался у тебя в голове. Габриэль, ты не боишься, что он тобой манипулирует?

Она подняла глаза на блестящую точку видеокамеры, которая находилась прямо над ними. Их не видно, но ее голос точно будет на пленке. Если Люсьен услышит их разговор, то поймет, что она не собирается ему помогать.

– Не уверен, что теперь это имеет значение. Но могу я попросить тебя кое-что для меня сделать? Запри вечером дверь и не выходи до рассвета. Не выходи, что бы ты ни услышала, хорошо?

Тана судорожно вдохнула. Как раз этого она не могла обещать. Ведь она хочет освободить Валентину. И собирается воспользоваться помощью Джеймсона.

– Хорошо, – соврала она.

Габриэля ее ответ успокоил:

– Тогда позволь мне рассказать тебе кое-что, пока мы ждем наступления ночи. Когда я был маленьким, у нас с братом была няня. Она рассказывала нам сказки о жар-птицах, ведьмах и царевне-воительнице по имени Марья Моревна, на которой женился Иван-царевич. Иван остался один после того, как выдал старшую сестру замуж за сокола, среднюю за орла, а младшую за ворона.

– Они вышли замуж за птиц? – переспросила Тана. Не то чтобы ей это было интересно, просто она хотела показать, что слушает, и заставить Габриэля улыбнуться.

– Эти птицы превращались в мужчин, – пояснил вампир. – Когда Иван увидел красоту Марьи Моревны и ее ярость в битве, он тут же влюбился. Вскоре они поженились. Но жизнь у царевны-воительницы довольно неспокойная: вскоре Марье Моревне пришлось то ли куда-то вторгаться, то ли от кого-то отбиваться, и она оставила Ивана управлять царством. У него были горы золота, бочки икры и все, чего он только мог пожелать. Кроме одного. Марья Моревна велела ему никогда не заходить в одну-единственную комнату в подвале дворца.

Тана подумала о собственных босых ногах на пыльных ступенях лестницы в подвал и о матери, поджидавшей ее в темноте.

– Но он пошел туда, верно? – она положила голову на грудь Габриэлю и закрыла глаза.

– Да, он не смог устоять, – акцент Габриэля усилился. – Там, внизу, сидел скованный двенадцатью цепями Кощей Бессмертный. Кощей сказал Ивану: «Я так хочу пить. Пожалуйста, сжалься надо мной и дай мне воды. Я провел здесь десять лет в мучениях, которых ты и представить себе не можешь. Меня терзает безумная жажда».

– Это действительно сказка? – перебила Тана, вспоминая о десяти годах пыток, пережитых Габриэлем, и его собственной жажде.

Вампир рассмеялся:

– И очень известная, клянусь тебе! Иван оказался добрым человеком и принес Кощею напиться, но жажду невозможно было утолить ни одним, ни двумя ведрами воды. Когда Иван принес третье ведро, сила Кощея вернулась, и он разорвал цепи.

– Грех милосердия, – сказала Тана.

Габриэль немного смутился, но ему было приятно, что она помнит.

– Да, – тихо произнес он. Его прохладные пальцы касались плеча Таны, мешая сосредоточиться. – Иван был милосерден, и дальше в сказке говорится о том, как он за это поплатился. Кощей похитил Марью Моревну и забрал к себе во дворец. Трижды Иван находил Марью Моревну и трижды убегал с ней, но у Кощея был волшебный конь, который скакал быстрее ветра. В первый раз, когда Кощей настиг их, он отпустил Ивана в благодарность за то, что тот дал ему напиться. Но предупредил, что если поймает еще раз, то разрубит на мелкие куски. Во второй раз он снова отпустил Ивана с той же страшной угрозой на прощание.

В третий раз Кощей сдержал свое слово. Он разрубил Ивана на тринадцать кусков, сложил в просмоленный бочонок и бросил в море. Но сокол, орел и ворон – мужья сестер Ивана – сумели его выловить. Они сложили тело из кусков, словно пазл, и побрызгали его живой водой. Иван очнулся, как после глубокого сна.

– Так он был нежитью? – спросила Тана. – Как вампир?

– Вроде того. А еще он поумнел. И на этот раз отправился к колдунье, Бабе Яге, которая дала ему такого же хорошего и быстрого коня, как у Кощея. На нем они с Марьей Моревной и ускакали. Кощей отправился в погоню, но, когда он их настиг, конь Ивана лягнул Кощея так сильно, что раскроил ему череп. Иван и Марья Моревна сложили костер, сожгли Кощея, оставив от него только пепел, и жили долго и счастливо. Когда они навестили сестер Ивана и их мужей-птиц, все сказали, что Иван был прав, рискуя жизнью ради такой красивой и воинственной женщины, как Марья Моревна.

– Если она была таким хорошим воином, так почему же не спаслась сама? – спросила Тана.

– Это самое интересное, правда? – Габриэль спросил тоном, выдававшим, что для него это не просто сказка. – Я очень любил эту сказку, когда был ребенком. Но когда вырос, задумался – разве справедливо было запирать Кощея в темнице на десять долгих лет, даже не оставив ему воды? Если она считала это справедливым, то и для него было справедливым унести ее к себе во дворец! Но Иван – хороший человек. И добрый. Он дал узнику напиться. Да, он не знал, как спасти жену, но совершил невозможное просто потому, что не сдавался. В этой сказке он символизирует хаос, потому что никогда не делает того, чего от него ждут.

В детстве мне нравилось думать, что я похож на Ивана. Однако в тебе больше от него, чем когда-либо было во мне. Ты надеялась, что я буду хорошим, и ради тебя я пытался, – Габриэль закрыл глаза. – Но мы оба знаем, что в этой сказке я буду Кощеем. Поэтому тебе нужно бежать от меня как можно быстрее и не останавливаться. Даже моя любовь чудовищна, Тана. Я так и буду пугать тебя, и…

– Ты не сказочный герой, – она взяла его за подбородок и повернула лицом к себе, так чтобы смотреть прямо в его нечеловеческие глаза, когда он откроет их. Так чтобы он увидел, насколько она серьезна. – И я не… Даже не знаю, кто я и что я. Но я знаю тебя. Может быть, я не провела рядом с тобой долгие годы, как Люсьен, но готова поспорить, что рассмешу тебя быстрее, чем он.

– О, неужели? – он склонил голову набок. Тане было трудно оторвать взгляд от его мягких губ. Ей хотелось провести по ним пальцем.

Вместо этого она с бешено бьющимся сердцем наклонилась и… лизнула его в щеку. Мгновение он выглядел шокированным, но потом рассмеялся над нелепостью того, что она сделала. И смех его был… настоящим.

– Ты тот, кто есть, – сказала Тана. – И ты умеешь быть собой лучше, чем кто-либо из моих друзей. А если ты думаешь, что не знаешь себя, просто доверься мне.

Габриэль покачал головой:

– Ты не можешь…

Она перебила его:

– В четырнадцать лет отец отправил меня в летний лагерь. Ты, наверное, не знаешь, что это такое. Так вот, обычно это длится пару недель и…

Габриэль в притворном возмущении прижал руку к груди:

– Я просидел в клетке десять лет, а не десять тысяч.

– Хорошо, хорошо, – продолжала Тана. – В общем, мне тогда казалось, будто я прекрасно знаю, кто я. На моей кровати лежала чуть ли не сотня мягких игрушек, которые мне дарили бабушки и дедушки. И у меня были две лучшие подруги, Николь и Эмбер. Эмбер жила чуть дальше на нашей улице, и мы дружили, сколько я себя помнила. Николь приехала позже, и они с Эмбер подружились, пока я лежала в больнице. Мы всегда были втроем, вместе ездили на велосипедах по городу и ходили друг к другу в гости смотреть кино.

В таких компаниях у каждого своя роль. Я была трусихой. Когда мы рисовали на стене в туалете в торговом центре или воровали дешевые сережки в «Клэрс бутик», я всегда боялась, что у нас будут проблемы. Я была послушной. Застенчивой. Пугливой. Правильной девочкой. Я была такой в девять, и в десять, и в одиннадцать, и в двенадцать. И даже не заметила, как в тринадцать все изменилось.

Габриэль провел пальцами по шраму, и, завороженная его прикосновением, Тана на мгновение замолчала.

– Думаю, у тебя была причина бояться.

– Может быть. Но когда я приехала в лагерь, меня там никто не знал. И к тому времени, когда пришла пора возвращаться домой, я сама уже воспринимала себя по-другому. В лагере я была первой, кто рискнул переплыть озеро. Когда раковина забилась, я разобрала трубы и починила ее. И я чуть не убила какого-то мальчика, который хотел нас напугать, притворившись вампиром.

– Не сомневаюсь, – сухо заметил Габриэль.

– Да, это смешно, – ответила она. – Но вот что я хочу сказать: я совсем себя не знала, пока не уехала из дома. Я была такой, какой меня видели Николь и Эмбер. Люсьен, Паук и все остальные – они боятся тебя и думают, что ты настоящее чудовище. Они думают, что ты ничего не чувствуешь, потому что сами давно разучились. Ты очень, очень опасен, это я понимаю, и у тебя есть склонность все драматизировать, но не думаю, что это нужно считать недостатком. Они видят в тебе только себя, и поэтому не видят, кто ты на самом деле.

Он наклонился к ней и заглянул в лицо, будто надеялся увидеть в ее глазах великую тайну. Затем притянул ближе. Его рот был приоткрыт, так что виднелись кончики клыков, а глаза полузакрыты.

– А что же видишь ты?

В этот момент озноб от несущегося по венам Холода стал сильнее и Тана вздрогнула. Габриэль отшатнулся, как будто его обожгло огнем. Его губы все еще были приоткрыты, но он смотрел на нее затравленно, как пойманное животное, ожидающее удара кнута.

– Меня просто знобит, – сказала она. – Потому что я больна.

Он недоверчиво посмотрел на нее.

– Ты выпила недостаточно крови, – сказал он, поднес ко рту запястье и прокусил его. Зубы и нижняя губа окрасились красным. Он протянул руку Тане.

– Я не могу, – тихо сказала она. От запаха крови у нее кружилась голова. – Со мной и так что-то не в порядке.

Он нахмурился, глядя на нее. Тана смотрела на его окровавленное запястье. Ей хотелось поцеловать его, провести по нему языком, вонзить в кожу острые зубы. Другая ее часть кричала, что этого делать нельзя.

Она открыла рот, показывая свои новые клыки.

– О, – сказал он с удивлением.

– Пожалуйста, скажи мне, если это действительно плохо. Марисоль сказала… Неважно. Просто объясни мне.

– Попробую, – начал Габриэль, не обращая внимания на кровоточащее запястье. – В прежние времена мы навещали людей, которых хотели обратить, каждую ночь: брали у них кровь и взамен давали свою. Когда они были готовы – становились не совсем людьми, – мы позволяли им попробовать человеческой крови и превратиться в вампиров. Ты, как бы это сказать… ускорила процесс, выпив слишком много вампирской крови.

Он говорил то же, что и Марисоль. Как будто видел, как это делается. «Нет, идиотка, – неожиданно подумала она, – это сделали с ним самим».

– И что дальше? – спросила Тана. Слова «становились не совсем людьми» эхом отдавались у нее в голове.

Габриэль пожал плечами:

– Вампир, которого поили кровью вампира, сильнее. Вот и все. Почти все вампиры, обращенные после того, как на мир обрушился Холод, слабые, у них слабая кровь. Мы называем их незаконнорожденными, случайностями. Ошибками.

Тана провела языком по кончикам клыков. Кровь Габриэля тремя струйками текла по руке, от нее трудно было отвести взгляд. Она выглядела, как клубничный сироп – словно из детских снов.

– Это значит, что я все еще просто больна, да? И если я больше не буду пить кровь, через восемьдесят восемь дней мне станет лучше, да?

Выражение его лица сказало ей больше, чем любые слова.

– Я никогда не видел, чтобы телесные изменения обращались вспять. Но я не говорю, что это невозможно…

– И я могу остаться такой навсегда? – спросила Тана. Ее сердце бешено стучало. – И этот голод тоже всегда будет со мной?

Габриэль долго молчал, и это тоже было ответом. Потом потянулся за шарфом, чтобы перевязать запястье. Если она навсегда останется инфицированной, то будет живым вампиром. Вампиром, который никогда не получит того, чего жаждет. Когда тебе кажется, что хуже уже некуда, открывается новая бездна. Всегда есть что-то хуже, всегда есть чего бояться. Кажется, даже есть такая пословица?

«Мне все равно, – решила Тана, – но сейчас, в эту минуту, я постараюсь не волноваться и ни о чем не думать». Она схватила Габриэля за руку, и когда он вопросительно посмотрел на нее, не смогла ему ответить. Она не хотела объяснять, почему ей не хочется думать о последствиях, не хотела рассказывать, почему неправильный выбор может казаться привлекательным и как здорово хотя бы раз выбрать свой путь падения. Она просто молча прижала его раненое запястье ко рту и прокусила своими новыми острыми зубами кожу, заставив его – даже его – задохнуться.

Тана глотала кровь Габриэля, как старое темное вино из какого-то забытого подвала. Она чувствовала себя Персефоной[15] в Аиде – гранатовые зерна лопались на зубах, сок стекал по языку, и чем больше она пила, тем больше жаждала. Кожа словно горела изнутри, тело содрогалось от восхитительного чувства. Габриэль издал тихий звук, поднял свободную руку к губам и зажал себе рот. Она сильнее прильнула к его запястью.

Наконец Тана заставила себя отпустить его руку и неуверенно посмотрела на него. Она чувствовала себя пьяной. Он тоже смотрел на нее помутневшим взглядом. Когда он отнял руку ото рта, его губы были полуоткрыты, он дрожал, как будто от электрического тока.

Тана вдруг поняла, что через несколько часов Габриэлю придется сражаться с древним вампиром, и делиться с ней своей силой было очень плохой идеей. Однако, судя по его запрокинутой голове и опущенным векам, ему было все равно. Тана испугалась, что выпила слишком много.

– Габриэль, – произнесла она едва ворочающимся языком.

– Да? – он моргнул, как будто пытаясь сфокусировать взгляд.

– Можешь укусить меня. Если хочешь.

Это вывело его из забытья. Он отпрянул, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

Она забралась к нему на колени, уперлась руками в плечи.

– Я уже заболела. Я уже обречена. Уже все равно.

– Тана, – протестовал он, потрясенно глядя на нее. Но он хотел укусить, она это видела. Он наклонился к ее горлу, как будто биение ее сердца отдавалось у него в ушах, и вдохнул запах кожи.

Она зажмурилась и приготовилась к болезненному уколу клыков.

– Тана, – прошептал он, прижавшись губами к ее коже, – Тана…

– Быстрее, – сказала она. – Мне и так страшно. Не дай мне струсить и…

Тана почувствовала прикосновение холодных губ, давление зубов, и всхлипнула от страха. Габриэль прижал свое окровавленное запястье к ее рту, и в тот момент, когда ее зубы нашли свежую рану, вонзил клыки в шею. Ей показалось, что в горло вошли два осколка льда.

Она застонала. Боль пронзила все тело. Она чувствовала, как он вытягивает кровь, и тепло покидает ее. Чувствовала, как все быстрее и быстрее бьется от страха сердце. Язык чувствовал вкус его крови, по спине побежали мурашки, губы онемели.

Они прижималась друг к другу, одной рукой он обнимал ее, и внутри Таны нарастало темное наслаждение, которому трудно было сопротивляться. Она едва не забыла, что нужно дышать и делать что-то еще, кроме как припасть к его запястью и раствориться в бесконечном экстазе.

Она прижалась к нему так, будто пыталась проникнуть под кожу.

Потом он оттолкнул ее, отодвинувшись на другой конец кушетки. Тана почувствовала боль в шее и жадно втянула воздух. Предметы вокруг постепенно обретали четкость. Габриэль прикрыл глаза длинными черными ресницами, черные кудри упали на лицо, губы был испачканы кровью. Он казался падшим ангелом, давно изгнанным с небес.

Она приоткрыла губы, желая поцеловать его, но опомнилась.

За окном стемнело. Тана поднялась, хотя ноги у нее подгибались.

Габриэль открыл глаза.

Тана хотела рассказать ему о Валентине. О том, что ей пора. Что она обещала помочь и поможет. Только вот прямо сейчас ей не хочется никому помогать, а хочется поцеловать его и, может быть, укусить снова, но сначала поцеловать, и сделать все то, что обычно следует за поцелуями.

Она многое хотела сказать ему, но камера над картиной, снимавшая все, что они делали, записала бы и эти слова.

При мысли, что Люсьен за ними наблюдает, она бросила взгляд на стену и тут же отвернулась, заставив себя не смотреть слишком долго.

– Я должна вернуться в комнату, – сказала она, не в силах выдержать взгляд Габриэля. Она хотела его, хотела остаться и позволить страсти вытеснить страх.

Тана заставила себя шагнуть к двери. Габриэль, казалось, собирался сказать что-то, что заставило бы ее остаться, но он молча встал, опираясь рукой на стену. Темная, отливающая синевой кровь текла с его запястья.

«Прощай, – подумала она, – прощай, прощай, прощай».

– Все почти закончилось, – сказал Габриэль, безумно улыбаясь. – Пора принести ночь в жертву и нагадать славное будущее по ее внутренностям.

Глава 34

Смерть пришла к моей матери

не как старый друг.

Жозефин Майлз

В детстве Тана не любила, когда мама уходила на вечеринки.

Но любила смотреть, как она собирается. Ей нравились платья из шелка и шифона, мягкие бархатные пиджаки и жесткие, только что из химчистки. Нравились блестящие сережки, ожерелья и броши, нравилось наблюдать, как мама румянит щеки, подводит губы, красит глаза – сначала тенями, потом подводкой и тушью. Нравился запах духов, витавший в комнате мускусным облаком и придававший маме холодную, сдержанную элегантность.

– Как ты думаешь, надеть жемчуг или золотые подвески? – спрашивала мама, держа оба ожерелья в руках.

Тана, лежа на покрывале на родительской кровати, разглядывала мать с ног до головы, прежде чем сделать выбор. Перл нельзя было задавать такие вопросы, потому что она всегда выбирала жемчуг – в честь своего имени. Но в тот раз Тана тоже выбрала жемчуг. Он очень шел к маминому платью.

Но когда ее каблуки начинали цокать по паркету, Тана нервничала. Мама может не успеть вернуться к тому времени, когда нужно будет ложиться спать. А папа не понимал, что свет можно выключить и на полчаса позже, если Тана читает интересную книгу, и отказывался проверять, нет ли в шкафу чудовищ. Он никогда не клал достаточно сахара в чай с молоком, который они пили перед сном, и читал Перл сказки без всякого выражения. Каждый раз, когда их укладывал папа, все было не так.

В десять лет Тана уже считалась большой девочкой. Папа говорил, что она слишком взрослая, чтобы спать со светом и бояться чудовищ под кроватью. Когда она пыталась объяснить, что чудовища могут быть в шкафу, а не под кроватью, он улыбался, как будто она шутила.

А если ты не веришь в чудовищ, разве ты можешь кого-то от них защитить?

Поэтому Тана не заснула; она ждала, когда мама вернется домой. Час проворочавшись в темноте, она прокралась вниз и устроилась за кухонным столом с лампой и солеными крекерами. Сначала все было нормально, но тени сгущались, а папа и Перл спали наверху, и Тане стало немного страшно. Стены поскрипывали, трубы выли. За окном что-то шуршало в кустах, и Тана следила за движениями веток, представляя, что там кто-то есть. Она не могла не думать о новостях и нападениях вампиров, хотя взрослые старались не говорить об этом при детях.

Когда на подъездной дорожке показались фары маминой машины, Тана уже была сама не своя от страха, но решила, что не покажет этого маме. Она же большая девочка, как сказал папа.

Но Тана не была готова к тому, что увидела, когда мама вошла в дом. Ее лицо было серым, а тушь размазана, как будто она плакала или терла глаза. Мгновение мама просто смотрела на нее, и выражение ее лица было странным. Потом улыбнулась натянутой, страшной улыбкой.

– Ты не ложилась и ждала меня, моя крошка?

– Мамочка, – Тана бросилась к ней через всю кухню, чтобы обнять, и назвала словом, которое уже давно не произносила. – Мамочка, что случилось?

– Ничего, милая, солнышко, котлетка моя, – сказала мать, и голос ее звучал странно. – Пора ложиться спать.

Они поднялись по лестнице. Тана зевнула. Она была рада, даже несмотря на то, что с мамой явно случилось что-то плохое. На лестничной площадке мама опустилась на корточки и взяла Тану за плечи; ее взгляд прожигал насквозь.

– Я люблю вас, – сказала она. – Тебя и твою сестру. Я очень люблю вас обеих. Ничто и никогда этого не изменит.

Тана кивнула, окончательно испугавшись.

– И я сделаю все, чтобы вас защитить, – сказала мама. Ее глаза блестели в приглушенном свете. – Все, чтобы остаться рядом с вами и видеть, как вы растете. Все, понимаешь?

– Понимаю, – сказала Тана.

Когда мама укладывала ее в постель, она наклонилась и коснулась прохладными губами щеки Таны, обдав ее ароматом своих духов. Шпильки выпали из волос, и они, рассыпавшись, на секунду отделили их с мамой от всего мира, как занавес. В тот момент Тана решила, что не хочет расти. Не хочет становиться большой девочкой, которая настолько глупа, что не проверяет, нет ли в шкафу чудовищ. Не хочет ходить на вечеринки, где может случиться что-то ужасное, а тебе потом приходится делать вид, что все в порядке. Нет, не хочет, даже если на вечеринки надевают красивые платья и блестящие украшения.

Она не хотела становиться взрослой, но знала, что с этим ничего не поделать.

Глава 35

К живым следует относиться доброжелательно, о мертвых же следует говорить только правду.

Вольтер

Тана шла по коридору, словно во сне. Удары сердца отдавались в ушах, ее преследовал запах собственной крови и металлический привкус во рту. Снизу доносились звуки просыпающегося дома: все выползали из своих комнат, голодные, готовые к новой ночи, которая раскинулась перед ними сверкающим звездным ковром.

Тана не хотела красться по коридору, не хотела тайком убегать из страшного особняка Люсьена, так и не попрощавшись с Габриэлем, но здесь нельзя было ничего сказать вслух, чтобы тебя не подслушали. Пусть лучше ему останутся воспоминания о том, как он прокусил ей шею, а она припала к его запястью. Воспоминания об их объятиях.

А утром ей придется запереть себя за надежной дверью и надеяться на лучшее. Такой карантин был опасен сам по себе, и даже без дополнительных проблем – текущей по ее венам вампирской крови – шансов выжить было немного.

«Ты уже не совсем человек, – зло проговорил внутренний голос с интонациями Зимы. – Сдавайся! Умри наконец. Все будет, как в твоем сне: девушка с волосами, как вороново крыло, алыми, как розы, губами, белой, как молоко, кожей и острыми зубами».

Тану беспокоило, что вспоминать прежнюю жизнь становилось все труднее, хотя прошло всего несколько дней. Все воспоминания были окрашены красным.

Она открыла дверь в спальню Элизабет, чтобы забрать деньги и телефон, и вдруг остановилась, увидев ожидавшую ее Марисоль. Вампирша сидела на кровати, упираясь каблуком-кинжалом в медную спинку, и крутила на пальце кольцо с зубом в серебре. Она явно скучала.

– Вижу, ты не торопилась вернуться, – сказала Марисоль.

Тана посмотрела ей за спину и увидела, что окно открыто, занавески трепещут на ветру, а на подоконнике сидит белый ворон. Птица посмотрела на Тану, открыла крючковатый клюв и каркнула. На ноге у ворона девушка заметила маленькую металлическую капсулу, куда мог бы поместиться плотно свернутый кусочек бумаги.

– Чего Люсьен хочет на этот раз? – спросила Тана, заставив себя посмотреть на Марисоль.

Вампирша не могла не заметить птицу. Почему же она ведет себя так, будто в этом нет ничего особенного?

– Не волнуйся, – сказала Марисоль, со вздохом соскользнув с кровати. – Меня послал не Люсьен.

Тана еще помнила вкус крови Габриэля и не чувствовала себя полностью трезвой.

– Джеймсон, – догадалась она вдруг. – Ты его…

– Мать, – улыбнулась Марисоль, как кошка канарейке, которую она изо всех сил старается не слопать. – Он попросил помочь тебе спасти какую-то девочку, и вот я здесь. Помогаю.

– О, – сказала Тана. Так вот о чем умолчал Джеймсон, когда рассказывал, что вырос в Холодном городе. Он ни словом не обмолвился о своей матери; он вообще не говорил о своих родителях. Тана вспомнила свою мать и подумала, что она могла бы стать такой же.

Валентина будет рада. И может быть, сумеет забыть, как Тана у нее на глазах растерзала вампира при помощи отвертки и собственных тупых зубов.

– Давай, – сказала Марисоль. – Птица принесла записку для тебя.

Тана подошла к Гремлину. Ворон сидел спокойно и позволил Тане вытащить тонкий листок бумаги из капсулы, даже не попытавшись клюнуть ее пальцы.

«Доверяй ей, – было написано в послании. – Доверяй мне».

Тана вздохнула.

– Да, вот еще что, – Марисоль спрыгнула с кровати, двигаясь с удивительной грацией. Алые глаза смотрели за спину Таны, как будто она искала камеру. – Твоя подруга просила Джеймсона кое-что тебе передать. Какая-то девочка из твоего города здесь, в Холодном городе. Ее зовут Перл. Это имя тебе о чем-нибудь говорит?

Мир покачнулся и померк. Тане показалось, что она падает. Падает, падает, падает и никогда не перестанет падать.

Нет, этого не может быть. Нет.

– Да, кажется, ее зовут Перл. Или Джуэл[16]? И еще один твой друг пытается ее найти, – Марисоль всплеснула руками. – Я не понимаю! Просто не понимаю, зачем вы все едете сюда!

– Это моя младшая сестра, – сказала Тана, в ее голосе слышался гнев: на весь мир, на себя, на Перл. – Ей двенадцать. Она приехала сюда потому, что…

Она приехала сюда из-за меня. Из-за глупого сообщения, которое я ей отправила.

Она приехала сюда, потому что Люсьен убедил ее, что безобиден и слегка – так, чтобы было интересно – опасен.

Она приехала, чтобы стать частью шоу.

Марисоль выглядела потрясенной, когда услышала, сколько лет Перл, но потом на ее лице появилось отстраненное выражение, словно Тана попыталась заставить ее чувствовать что-то, чего ей чувствовать не хотелось.

Не обращая на вампиршу внимания, Тана направилась в ванную за телефоном. Белый ворон запрыгал следом. Проверив сообщения, она увидела новое от Полины: «Господи, твоя сестра сбежала из дома. Час назад она написала отцу, что хочет жить с тобой и быть в ТВ. Я звонила ей 16 раз, она не отвечает. Написала всем друзьям».

Дрожащими руками Тана набрала телефон сестры. Гудков не было, сразу же включился автоответчик. Закрыв глаза, она несколько раз медленно вдохнула и выдохнула, стараясь успокоиться.

«ГДЕ ТЫ???» – наконец написала она сестре, но время шло, а ответ не приходил. Тана засунула телефон в позаимствованный у Элизабет лифчик, чтобы почувствовать вибрацию сразу, как придет смс. Она еле удержалась от желания замолотить кулаками по тумбе.

«Если бы мама была жива и оказалась в Холодном городе, я бы тоже отправилась за ней».

– Я помогаю тебе и девушке, Валентине. Понятно? – окликнула ее Марисоль. – Охраны на обычных постах сегодня не будет, но это не значит, что мы можем вести себя глупо.

– Мы освободим из подвала всех узников, которые захотят пойти с нами, – Тана не узнавала собственный голос, он словно состоял из осколков стали и льда, – всех, кого найдем. И быстро.

Быстро, быстро, чтобы она смогла побыстрее выбраться отсюда и найти свою сестру.

– Я и так многим рискую ради тебя, – сказала Марисоль. – Ты будешь делать то, что я скажу, или…

– Ты не моя мать, – перебила Тана, подходя к кровати. Она вытряхнула содержимое сумочки на одеяло. Деньги и телефон сунула за корсаж, остальное оставила в комнате. – И ты не обязана мне помогать, если для тебя это слишком опасно. Я скажу Джеймсону, что ты молодец. Ему необязательно обо всем этом знать.

Марисоль прищурилась:

– Я не всегда была… Я не была хорошей матерью. Так что теперь, когда сын просит меня что-нибудь сделать, я делаю, как бы глупо это ни было. Джеймсон просит помочь освободить девушку, которая ему нравится, и я помогу. Джеймсон просит встретиться с ним у ворот, и мы там встретимся. Если нам придется разделиться, он предлагает встретиться на Вечном балу, и меня это устраивает. Он считает, что мы сможем смешаться с толпой, а камеры и прямая трансляция помешают людям Люсьена обращаться с нами чрезмерно жестоко.

По голосу Марисоль было ясно, что она далеко не во всем согласна с сыном, но Тана едва ее слушала. Мысли ее были с Перл, которая бродит сейчас где-то по ночным улицам. Она вдруг вспомнила, как однажды в школе…

Они сидели на траве у спортзала и играли в «испорченный телефон». Учительница мисс Ли шепнула на ухо Рейчел: «Мы пообедаем позже». Рейчел шепотом повторила фразу Лэнсу, а тот – Кортни, а Кортни – Полине, а Полина – Маркусу, а Маркус – Тане. От него пахло мятной жвачкой и он сказал: «Мы победили ножом». Тана гордилась собой, думая, что точно повторила то, что услышала. Но ее вариант был еще дальше от того, что сказала мисс Ли.

Может быть, и сейчас произошло то же самое? Может быть, кто-то что-то напутал? Может быть, Марисоль не так поняла, и Перл на самом деле здесь нет? Но в глубине души Тана знала, что Перл здесь.

Белый ворон каркнул, глядя на Тану хитрыми глазами. Тана хотела приказать Гремлину найти Перл, но тот бы не понял. Кроме того, птица слушалась только Джеймсона. Нет, сначала нужно выбраться из особняка, а потом уже решать, что делать дальше.

«И что ты будешь делать? – горько спросила она себя. – Когда ты найдешь ее, ты будешь очень голодна. И что? Выпьешь ее кровь, пока этого не сделал кто-то другой?»

Глаза Таны вспыхнули, когда она опустилась на колени и вытащила коробку из-под кровати Элизабет. Она взяла деревянный кинжал и привязала его к бедру шнурками от ботинок. Сжала ключи в кулаке, взяла арбалет, несколько коротких стрел из полированного розового дерева и протянула их Марисоль.

– Целься в меня из арбалета, и будем надеяться, все решат, что я пленница, которую ты ведешь в подвал.

Можно представить, каково было жить с Люсьеном, если все оружие в комнате Элизабет предназначалось, чтобы убивать других вампиров. Наверное, когда камеры выключены, это место выглядит совсем не так, как по телевизору.

И тут Тана, к своему ужасу, с отчетливо поняла, куда именно направится Перл, как только окажется в Холодном городе. Она пойдет к Люсьену. Это же был ее любимый вампир, кумир и знаменитость, и она сто раз говорила, что хочет оказаться в телевизоре. Тана закрыла глаза и впервые с тех пор, как проснулась среди трупов на ферме Лэнса, с того момента, как клык вампира оцарапал ее ногу, попрощалась с надеждой вернуться домой. Может быть, она успеет найти Перл вовремя и отдать ей метку, но для самой Таны обратного пути больше нет.

Вопрос только в том, что она успеет сделать перед смертью.

Марисоль оценивающе посмотрела на Тану, как будто в ее облике что-то изменилось. Нахмурившись, она подошла к двери и повернула ручку. Тана вслед за ней стала босиком спускаться по лестнице.

Запах крови и пота ударил ей в нос; он усилился, когда дверь в подвал открылась. Никто не обращал на них внимания. Марисоль крепко схватила Тану за руку.

– Веди себя как пленница, – сказала вампирша, подталкивая ее вперед и приставив к спине арбалет. Стрела впивалась в кожу как-то уж очень сильно…

Внизу были видны клетки, освещенные тусклым светом лампы, свисавшей с потолка. Валентина сидела у дальней стены, рядом с парнем без рубашки в грязных белых брюках с подтяжками и темноволосой девушкой; с ней Тана уже говорила. Они с трудом поднялись на ноги. Валентина вцепилась в решетку и, щурясь, вглядывалась в темноту. Тана же видела все отчетливо. Она слышала, как быстрее забились сердца пленников, слышала шум теплой крови, который вторгся в ее сознание. Она вспомнила толпу, которая стояла когда-то давно перед Габриэлем, всех, кого он укусил тогда в бывшем театре, и задумалась, возможно ли вообще утолить терзающий ее голод?

– Тана, ты нашла ее! – сказала Валентина, глядя на Марисоль. – Это она! Как ты…

– Это мать Джеймсона, – быстро сказала Тана, не обращая внимания на красную пелену перед глазами и частые удары своего сердца. – И она поможет нам выбраться.

Марисоль нахмурилась, явно не понимая, почему Тана так подчеркнула слово «мать». Валентина смотрела на Марисоль, не в силах отвести взгляд.

Тана опустилась на колени и вставила ключ в замок. Тот повернулся с громким металлическим щелчком.

– Эй, – произнес один из пленников, парень со впалой грудью, – что ты делаешь? Ты не должна это делать!

Тана непослушными пальцами вставила в замочную скважину второй ключ. В этот момент на лестнице раздались шаги.

– Кто здесь? – крикнул охранник. – Что тут происходит?

– Они нас выпускают, – крикнула одна из девушек, прежде чем Валентина успела закрыть ей рот.

Тана прижалась к стене и стиснула рукоятку длинного деревянного кинжала. Она представила, как вонзит нож в тело охранника, если тот спустится вниз, как проткнет его сердце. Одолеть Полночь было непросто, но Тана вспомнила второго вампира, которого убила на этом же самом месте, и поняла, что вряд ли это будет сложнее. Она обнажила зубы в немом оскале.

Марисоль посмотрела наверх, откинула волосы и улыбнулась.

– Я хочу вывести нескольких пленников на задний двор и помыть их из шланга. Ты же не думаешь, что Люсьен подаст гостям грязное угощение?

Тана посмотрела на Марисоль. Та великолепно умела притворяться. Интересно, что заставило ее бросить сына много лет назад? Она боялась, что убьет его? Сделает его вампиром? Или дело в том, что пить кровь и забыть обо всем остальном было проще всего?

«У меня есть подруга, которая живет в доме Люсьена», – сказал Джеймсон. Он ни разу не назвал ее матерью. Ни разу, даже в записке, когда просил Тану ей доверять.

«Они не люди, – напомнила себе Тана. – И я тоже теперь не совсем человек».

Охранник, видимо, поверил Марисоль, но сделал еще шаг вперед:

– Тебе помочь?

Тана приготовилась броситься на него. Все ее внимание было теперь сосредоточено на точке сбоку от грудины: там, где находится сердце.

– Нет, – ответила Марисоль. – Лучше помоги найти место, где можно будет подать угощение. Диваны или, не знаю, достаточно длинный стол, чтобы их положить.

– Ага, ладно, – сказал он. – Но надо будет убраться отсюда до того, как появится Паук. Люсьен хочет, чтобы тут остались только слуги и пара охранников. За камеры будет отвечать Чарльз. Так что если хочешь их подготовить, у тебя не так уж много времени.

– Время – единственное, чего у нас предостаточно, – пожала плечами Марисоль.

– Как знаешь, – сказал охранник, и Тана услышала его удаляющиеся шаги. «Только слуги и пара охранников»? Люсьен обещал Габриэлю, что его люди будут здесь и нападут на Corps des Tènébres Паука. Он не просто лгал – судя по всему, все в доме знали, что он готовится предать Габриэля. Даже Марисоль это знала.

Тане захотелось вонзить деревянный нож в сердце Люсьену и посмотреть, как из раны потечет темно-синяя кровь. Как же предупредить Габриэля?

И о чем он думает, позволяя Люсьену заковать его в цепи и снова бросить под ноги монстру, который пытал его целых десять лет? Он думает, что теперь ему нечего бояться? Верит, что безумие позволит ему все преодолеть? Неужели его разум настолько затуманен стихами и эфемерными планами, что в нем не осталось места для сомнений?

Нужно предупредить Габриэля до того, как Паук окажется здесь, до того, как станет слишком поздно.

Марисоль повернула второй ключ, распахнула дверь и, обнажив в улыбке клыки, спросила:

– Вы ведь пойдете со мной, как хорошие мальчики и девочки, да?

Люди переглядывались мутными глазами.

– Давайте, – сказала Марисоль. – Ту историю я придумала для злого дяди-охранника. Но побег можно будет считать удачным, только когда вы все окажетесь снаружи. Вы же хотите пойти со мной?

– Нет, – отступил назад один из заключенных, худой парень с торчащими ребрами и бледно-желтыми, почти прозрачными глазами. – Я знал, что ты врешь. Люсьен заботится о нас. Мы зарабатываем себе бессмертие.

Марисоль пожала худыми плечами и улыбнулась Тане:

– Наше дело было предложить. Больше тут ничего не сделаешь.

Тана схватила вампиршу за холодное плечо.

– Нет, погоди, – она повернулась к парню. – Пожалуйста, прошу тебя, пойдем с нами. Это же тюрьма! Неужели ты не понимаешь, что Люсьен никогда…

– Замолчи, – сказал худой, сложив руки на груди.

– Оставь их, – ухмыльнулась Марисоль. – Они уже приняли решение.

Некоторые пленники, опустив глаза, все-таки вышли наружу. Другие, уверенные в своем выборе, остались рядом с худым парнем. Только те, кто был в намордниках, даже не пошевелились. Они крепко спали. Валентина потрясла одного из них, но у того только дрогнули ресницы. Он даже не открыл глаза.

Марисоль подняла брови:

– Довольна?

– Тана, тут больше ничего не сделаешь, – сказала Валентина.

– Да, – подтвердила темноволосая девушка. – Пора уносить ноги. Господи, я и не думала, что мы когда-нибудь выберемся из клетки.

Тана знала, что они правы. Нельзя переживать за тех, кто решил остаться в подвале. Только не сейчас, когда Перл где-то рядом, а Люсьен собирается предать Габриэля.

– Что у тебя с губой? – спросил парень с подтяжками. – Ты в порядке?

Тана коснулась губы и поняла, что нечаянно поранила ее новыми острыми зубами. И даже не заметила этого. Валентина оперлась на ее руку, все тело у нее затекло и болело. Почувствовав тепло человеческой кожи, Тана слегка вздрогнула.

Марисоль повела их наверх по лестнице и дальше через анфиладу роскошно обставленных комнат. Им встретилось несколько вампиров – ни один не был вооружен для сражения с подручными Паука. Когда Марисоль и остальные осторожно пересекали банкетный зал, раздался громкий голос, эхом отразившийся от стен:

– Эй вы! Стоять!

Пленники кинулись к двери, выломали ее и бросились врассыпную по покрытому росой газону под светом луны. Тана, Валентина и Марисоль бежали последними. Луна висела высоко в небе, яркая и полная, словно перезрелый фрукт, слишком тяжелый для ветки, на которой он вырос.

У ворот стоял всего один охранник. Он кинулся наперерез парню в подтяжках, приказывая ему остановиться. Марисоль подняла арбалет, и охранник упал на газон со стрелой в груди. Тана потрясенно остановилась.

«Ты сама убила двоих! – мысленно прикрикнула она. – Чужая смерть не должна тебя пугать!»

Из дома выбежал еще один вампир. Марисоль развернулась и направила на него арбалет.

– Быстрее, – закричала Валентина, лихорадочно проталкивая всех в дыру в заборе, там, где прутья были перепилены.

Джеймсон встречал их на другой стороне. Он держал в руках старый огнемет и взмахами оружия требовал, чтобы они поторопились. Пропустив Тану и Марисоль, Валентина последней пролезла в дыру. Джеймсон схватил ее за плечо, как только она оказалась на улице, и, глядя ей прямо в глаза, сказал:

– Я бы сам пошел вместо тебя. Ты должна была сказать мне, и я бы все сделал вместо тебя.

– Все было не так, – Валентина явно не понимала, что он думает о произошедшем.

На мгновение Тане показалось, что Джеймсон поцелует Валентину, но он опустил руку и, вскинув огнемет на плечо, повернулся к матери.

– Спасибо, – сказал он. – Дай угадаю. Ты вернешься назад, к Люсьену?

– Не сегодня, – ответила его мать, оглядываясь на дом, озаренный тусклым светом. – Сегодня я с тобой, парень.

В небе над ними Тана увидела белого ворона. И вспомнила Перл, которая как-то августовским вечером кружилась на лужайке перед домом. Взлохмаченные волосы летели по ветру, она кружилась и кружилась, пока не упала, накрыв одуванчики разлетевшимся подолом платья. Сейчас Перл идет прямо туда, откуда Тана убегает. Если она не успеет найти сестру и с ней случится что-то плохое, Тана навсегда возненавидит себя.

Она вспомнила фильм, который шел как-то поздно вечером по каналу «История». Несколько профессоров беседовали о чудовищах. Это было одно из тех воспоминаний, которые шли в комплекте с колючим пледом, приготовленным в микроволновке попкорном и растянувшейся на старом ковре Перл, собиравшей конструктор Лего.

«Чудовище всегда больше человека. Оно символизирует изобилие, переизбыток, – говорил седой ученый. – У него много глаз, рук, зубов. В нем всего слишком много».

Сейчас она именно так себя и чувствовала. Как будто ее слишком много, и кожа туго натянута от переизбытка чего-то внутри. Она чувствовала себя переспелым плодом, который вот-вот лопнет.

Тана вспомнила, что Габриэль сказал ей, когда она проснулась, пристегнутая к кровати наручниками: «И инфицированные и вампиры, мы остаемся собой. Может быть, даже больше, чем раньше. Собой в самом чистом виде. Тем, чем мы были всегда. В глубине души».

Может быть, она была такой всегда. Всегда прятала этот переизбыток глубоко внутри, где никто не мог его видеть.

А когда она найдет Перл, сколько у нее будет времени, прежде чем она превратится в такое же чудовище, как ее мать? Как скоро инфекция окрепнет в крови настолько, что она сможет думать только о том, как согреться? Как быстро Перл станет для нее всего лишь мягкой кожей и бьющимся сердцем? Может быть, она останется собой, но она будет голодной – такой, какой она себя еще не знала. Она будет собой, но с отказавшими тормозами. Способной только убивать.

– Дай мне арбалет, – сказала Тана как можно спокойнее. – Я возвращаюсь в дом.

– Что? – Валентина развернулась к ней. – Нет!

– Я должна, – Тана достала телефон и нашла фотографию сестры, сделанную год назад, – с волосами, заплетенными в косички. – Перл идет сюда. Она выглядит вот так. Сделайте для меня кое-что напоследок. Пожалуйста, найдите ее.

Марисоль попыталась возразить, но Джеймсон только кивнул:

– Конечно. Твоя подруга Полина говорит, что Перл не могла попасть внутрь до сегодняшнего вечера. Возможно, она еще даже не вошла в ворота. Мы все сделаем. Искать заблудившихся детей – моя работа.

Тана протянула ему телефон:

– Пожалуйста, защити ее.

Он кивнул, бросив взгляд на мать. Потом вынул свой телефон из кармана и протянул Тане:

– Держи. Я позвоню, как только мы что-нибудь узнаем.

Не зная, как его отблагодарить, она убрала телефон за корсаж. Валентина посмотрела на дом.

– Не рискуй там, – сказала она. – Старому безумному вампиру не нужна твоя помощь.

А что, если нужна?

«Больше никогда! – недавно обещала она себе. – Что бы ни случилось, больше никто не воспользуется мною. Больше никаких ошибок!»

– Я не верю, что все уладится само собой. И я собираюсь лично убить Люсьена Моро, – Тана приняла арбалет со стрелами из рук Марисоль и опустила его на землю, чтобы расстегнуть ожерелье Габриэля, в котором хранилась метка – ключ от ворот Холодного города.

– Когда найдете мою сестру, отдайте ей это.

Валентина взяла ожерелье и пообещала выполнить просьбу. Провожая их взглядом, Тана подняла арбалет и погладила гладкое дерево и холодный металл. Марисоль скользнула в тень и растворилась в ней.

«Я собираюсь лично убить Люсьена Моро, – повторила Тана и на этот раз додумала свою мысль до конца. – Я собираюсь лично убить Люсьена Моро или умереть, пытаясь это сделать».

Глава 36

Мертвые не кусаются.

Теодат

Сойдя с автобуса, Перл взяла такси. Когда она вышла из машины, уже за пропускным пунктом с мерзким охранником, женщина-водитель внимательно посмотрела на нее.

– Хочешь, я отвезу тебя обратно, девочка? – спросила она, высунувшись из окна. У нее были пышные темные волосы, заплетенные в косы и уложенные наподобие короны. – Бесплатно. Ты посмотрела на это место, больше тебе тут делать нечего. Они сожрут тебя, крошка, и даже не заметят.

– Нет, спасибо, – сказала Перл и вошла в здание. Она не отвечала на звонки из дома и незнакомый человек не заставит ее изменить планы.

Ей не было страшно, когда она сидела на щербатой бетонной скамейке, получив документы, где было написано что-то вроде «Отказ от всех прав» и «Угроза национальной безопасности». Когда Перл сообщила, что инфицирована, ее быстро провели сквозь здание, словно она была бомбой, которая может взорваться в любую минуту. Никто не пытался ее отговорить. Никто даже не посмотрел на отметины, которые она предусмотрительно сделала на внутренней стороне предплечья. И только ожидая спуска в железной клетке, она подумала, что, возможно, совершает ошибку.

Холодный город выглядел совсем не так, как ожидала Перл. На видео шла бесконечная вечеринка, где веселилась толпа красивых и хорошо одетых людей, но улицы вокруг были пусты и завалены мусором. Город оказался большим, действительно большим, он был плотно застроен до противоположной от ворот стены. И Перл поняла, что найти дорогу будет не так-то просто.

Когда Перл увидела, как Тана дерется с синеволосой девушкой на вечеринке Люсьена Моро, когда увидела, что эта девушка запустила клыки Тане в шею, она тут же отправилась на форум фанатов Люсьена. Там было полно извращенцев, болтавших о том, как им нравятся женские драки. Перл оставила сообщение, в котором просила ответить, все ли в порядке с ее сестрой. И целый час никто не отвечал.

Она сидела на кровати, обновляя страницу снова и снова, и вспоминала, что бабушка с дедушкой говорили ей, что она обязана присматривать за Таной. Она не может этого делать, если они с сестрой в разных местах. Если бы она поехала в Холодный город вместе с Таной, они могли бы поселиться в каком-нибудь старом складе у реки. Дружили бы с Эйданом и вместо школы ходили бы на вечеринки. И с Таной никогда бы не произошло… этого, потому что Перл сказала бы ей, что девушке с синими волосами верить нельзя. Но теперь, возможно, уже поздно что-либо предпринимать.

Наконец один из модераторов форума написал ей личное сообщение.

Его звали Николас, и он сказал, что с ее сестрой все в порядке, и если она сама приедет в Холодный город, Люсьен был бы рад с ней познакомиться. «Никому не рассказывай, – написал он. – Представь, как твоя сестра удивится».

Тогда Перл и начала думать об этой поездке. Всего-то нужно будет найти дорогу к дому Люсьена Моро. Она надеялась, что просто спросит у прохожих и они объяснят, как туда попасть. Однако ни к одному из тех, кто попадался навстречу, ей не хотелось подходить. Худые и грязные оборванцы толпились вокруг бочки с горящим мусором и жарили на веточках что-то похожее на жуков. Судя по внешнему виду, они скорее ограбили бы ее, чем помогли.

Перл видела много трансляций с вечеринки Люсьена Моро, и иногда его дом показывали снаружи. Нужно просто дойти до той части Спрингфилда, где стоят большие старые особняки. Она был уверена, что узнает дом, как только его увидит. Эта идея придала ей сил, и Перл направилась туда, где огни сияли ярче всего.

– Эй, – раздался голос, и Перл обернулась. Девушка в старом летнем платье, с кудрявыми светлыми волосами, стояла, прислонившись к стене. На плече у нее висела сумка. Она курила и дым от ее сигареты пах чем-то острым и пряным. – Ищешь, где поселиться?

– Не совсем, – застенчиво ответила Перл. – Я ищу свою сестру и…

– У меня есть друг, который много кого знает, – сказала девушка, подходя ближе. – На улицах тут опасно, мы ходим большой группой. Мы все сбежали из дома. Так же, как ты, да? Пойдем со мной.

Вообще-то Перл не считала, что сбежала из дома. Она точно знала, куда и зачем едет. И она не будет тут одинока. Кроме того, в девушке было что-то жуткое. Она говорила так, будто повторяла заученный текст.

– Спасибо, – сказала Перл. – Но я ищу сестру…

– Ты понравишься моим друзьям, – девушка не обращала внимания на ее слова и улыбалась слишком широко, чтобы ее улыбка была искренней. – Пойдем, поужинаешь с нами. Ты ведь голодна, верно?

– Нет, я…

Перл тихо вскрикнула, когда девушка схватила ее за руку, впившись пальцами в кожу.

– Ладно же, не хочешь по-хорошему… – она потащила Перл в переулок. – Все равно пойдешь со мной.

Перл попыталась вырваться, отцепить пальцы девушки от своей руки, но та вытащила из сумки большой кухонный нож.

– Я сказала, разговоры по-хорошему окончены.

Перл закричала, люди у мусорного бака подняли глаза, но никто не двинулся с места.

– Перестань, – девушка приставила нож к груди Перл. – Не будь ребенком!

– Что со мной будет? – дрожащим голосом тихо спросила Перл.

Девушка не ответила. Она смотрела на что-то за спиной Перл расширенными от ужаса глазами. Потом выпустила ее руку и побежала. То, что напугало эту девушку, должно было быть очень, очень плохим. От страха у Перл закружилась голова; ей показалось, что она упадет в обморок, если обернется. Она зажмурилась. Потом, набрав побольше воздуха, резко развернулась и открыла глаза, готовясь закричать.

Обнажив в улыбке острые клыки, Эйдан шел к ней по растрескавшемуся асфальту. Его челка падала на глаза, мерцавшие рубиновым светом.

– Я как раз искал тебя, – сказал он.

За его спиной показался еще один вампир.

Глава 37

В городе мертвых не знают ни трудов, ни любви.

В городе мертвых спят, пока время пролетает мимо.

Ричард Юджин Бертон

Держа арбалет перед собой, Тана кралась к дому через лужайку. Звуки вечеринки смолкли, и дом казался пустым, но окна из дымчатого стекла светились в темноте. Поднимаясь к боковой двери на длинной веранде, девушка заметила камеру, обращенную во двор. Огонек светился красным, камера была выключена, но Тана все равно постаралась не попасть в поле ее зрения. Сделав глубокий вдох, она повернула ручку на двери и проскользнула внутрь.

Наверное, все охотники на вампиров начинали так – почти без снаряжения, но с серьезной причиной начать охоту. Она подумала о Перл, которая шла сейчас по грязным улицам Холодного города, и решила, что это отличная причина, и она будет держаться за нее изо всех сил.

Когда Перл было десять лет, она с маниакальным упорством смотрела шоу про охотников на вампиров, и ей снились такие кошмары, что она просыпалась по ночам с криками. Люсьеном она увлеклась позже. Наверное, он не казался ей опасным, ведь он был заперт за высокими воротами Холодного города и видела она его только на экране компьютера. Нажми на паузу, и он застынет. Включи видео опять, и он улыбнется. И посмотрит так, будто видит тебя насквозь, до самых глубин твоей истерзанной беззащитной души.

Всех нас притягивает то, чего мы боимся. Притягивает возможность защититься от этого, пробравшись внутрь, полюбив это, став его частью. Но настоящий Люсьен был причиной гибели этого мира, смерти ее друзей на ферме Лэнса, и он готовился отдать Габриэля какой-то древней чудовищной твари. И сделать так, чтобы он перестал быть опасным, можно было, только убив его.

Тана медленно шла по пустым комнатам, в которых двигались только камеры, висящие высоко на обитых шелком стенах. Повсюду мигали красные огоньки.

Наконец она услышала голоса, эхом разносившиеся по коридорам. Они слышались из огромного бального зала со стеклянным потолком. Она подобралась ближе, притаилась за двойными дверями и осторожно заглянула внутрь.

Трое слуг Люсьена в черных одеждах устанавливали посреди зала большой стол и два стула. Перед столом стоял обнаженный по пояс Габриэль. Его ноги и руки были прикованы тяжелыми цепями к серебряным стойкам. Грудь пересекали длинные синевато-красные отметины. Потеки темной крови запеклись на животе.

Все должно выглядеть очень, очень натурально.

Люсьен, одетый в белое, с зачесанными назад золотыми волосами, расхаживал взад и вперед по залу.

– С чего это вдруг ты решил освободить пленников?! – неожиданно закричал он.

Габриэль посмотрел на него со странным выражением лица:

– Я никого не освобождал, о чем очень сожалею. А освободив себя, я обрел лишь новые цепи.

– Ты и охранника не убивал!.. Видимо, это сделала твоя девчонка. Где она сейчас? – Люсьен рассеянно вытер окровавленную руку о брюки.

– Представляешь, Паук подсылал ко мне убийц! Подумать только! Чокнутых недавно обращенных недоумков не старше десяти лет. И все из-за шоу! Он считает, что я позорю всех нас, показывая себя людям. Можно подумать, все вампиры – граждане какой-то кровавой страны, а он – министр пропаганды. Ну что ж, теперь все увидят, как я исправил его маленькую недоработку.

– Ты имеешь в виду меня? – тихо спросил Габриэль. – Это я его недоработка?

Люсьен удивленно поднял на него глаза, как будто забыл о его присутствии.

– Нет. Моя, – сказал он, помолчав. – Я тебя создал, ты мой. Моя недоработка.

Тана не поняла, что он имел в виду, но все это было жутко. Она прижалась к двери. Сердце бешено колотилось в груди, она пыталась взять себя в руки.

Любой план похож на карточный домик – измени одну деталь или тронь одну карту, и все рассыплется. Предположим, Тана застрелит Люсьена. Что дальше? Люди Люсьена попытаются ее поймать. Габриэль попытается освободиться от цепей и, может быть, у них получится спастись. Или кто-то один сумеет спастись. Или они оба никогда не выберутся отсюда.

«Пути обратно нет, – напомнила Тана себе. – Важно только то, что ты сделаешь перед смертью».

Ее пальцы дрогнули на курке арбалета.

– Они здесь, – сказал один из слуг Люсьена. – Corps des Tènébres Паука прибыли.

Руки Таны стали тверже, а текущая по венам вампирская кровь сделала арбалет легче. Она вспомнила, как играла с Полиной в дротики, как училась целиться.

– Включите камеры! – крикнул Люсьен, поднимая руку, словно дирижировал оркестром. По всему залу гасли красные лампочки и вспыхивали зеленые. – Я хочу, чтобы мир это видел!

Тана представила себе, куда войдет стрела, увидела это в своем воображении. Теперь нужно только встать поуверенней и прицелиться. Выстрелить. А потом развернуться и бежать. Не задерживаться, чтобы посмотреть, попала ли она в цель. Не задерживаться, чтобы посмотреть, упал Люсьен или нет, и уж точно не задерживаться, чтобы посмотреть, попала ли деревянная стрела ему в сердце и умирает ли он. Не радоваться, что она стерла самоуверенное выражение с его лица. Встать. Прицелиться. Выстрелить. Бежать.

Она посмотрела на Габриэля. На запястье, куда она его укусила, еще оставалась запекшаяся кровь. Он повернул голову так, что она могла видеть только его профиль – скулы, растрепанные волосы и опущенные красные глаза. Он висел на цепях, опутывающих его руки и ноги. Может быть, она его спасет. Может быть.

Это был ее шанс.

Она набрала в грудь воздуха, выскочила из-за двери, пробежала вперед и выстрелила.

Стрела вылетела из арбалета. Тана успела заметить, как Габриэль поднимает голову и его глаза удивленно расширяются. Успела заметить, как, злобно оскалившись, Люсьен поворачивается к ней. Охранники метнулись к ней, но она забыла все, что говорила себе, и застыла, ожидая, пока стрела попадет в цель.

Люсьен вскинул руку, пытаясь поймать ее в воздухе, но не успел. Стрела прошла сквозь ткань и вонзилась в грудь. Клыкастый рот раскрылся в почти комическом удивлении. Люсьен сделал несколько неуверенных шагов назад и упал на одно колено. Темная кровь пропитала белую рубашку.

Тана едва не расхохоталась.

Одетые в черное охранники были уже рядом. Она повернулась и побежала босиком по полированному паркету. Сердце бешено стучало в груди. Она слышала, как ее настигают охранники, слышала, как шелестят их одежды, как будто занавески хлопают на сильном ветру. Оказавшись у двери, она собиралась выбить ее плечом, но в этот момент чья-то рука схватила ее за платье и дернула назад.

Тана развернулась, ударив ближайшего вампира арбалетом, как дубинкой. Она попала по лицу женщине. Та рассмеялась, демонстрируя ослепительно белые клыки на фоне алой помады. Схватила Тану за волосы, впилась ногтями в кожу, протащила через всю комнату и стукнула головой о дверной косяк.

Перед глазами Таны все поплыло. Она обернулась. Двое охранников кружили рядом, как акулы. Вдруг раздался голос, приказавший им немедленно остановиться; он был похож на голос Габриэля, хотя должен был принадлежать Люсьену. Тана попыталась перезарядить арбалет, но его тут же выдернули у нее из рук. Деревянный кинжал все еще был у нее на бедре, но она не хотела его доставать, пока в голове не прояснится.

– Отдай ее мне, – сказала вампирша в сером. У нее был сильный немецкий акцент, и речь ее была невнятной. Очевидно, она была из охраны Паука. Они собирались вокруг Таны – все в одинаковой свободной серой форме. Охранники Люсьена передали им Тану, и двое из людей Паука вцепились ледяными пальцами в ее голые руки.

– Это сильно, – сказал Люсьен, когда ее затащили обратно в бальный зал под стеклянным куполом. – Бедная, глупая, сумасшедшая девочка.

– Он собирается тебя предать! – крикнула Тана Габриэлю. Тот посмотрел на нее бесстрастными алыми глазами и ничего не сказал. Одна его рука уже была свободна от цепей, как будто он хотел ее остановить, и Тана надеялась, что это не подвергнет его еще бо2льшей опасности. Габриэль посмотрел на женщину с немецким акцентом. Они переглянулись, но Тана не смогла понять выражения их лиц.

Люсьен выдернул деревянную стрелу из груди и бросил на мраморный пол, забрызгав его красным.

– Очень мило. Почему бы вам ее не отпустить?

Тана почувствовала, как державшие ее руки разжались, и, к своему стыду, заметила, что ноги у нее подгибаются.

– Иди сюда, милая глупая девочка, – сказал Люсьен. – Это Габриэль тебя надоумил? Что ж, возможно, ты ему не так уж и нравишься….

– Никто меня не надоумил, – ответила Тана. – Я сама хотела тебя убить.

Люсьен со смехом раскинул руки:

– Ну, давай! Убей меня! Или нет, подождем, пока явится Паук! Устроим для него небольшой гладиаторский бой. Как ты думаешь, ему понравится? А пока мы его ждем, ты успеешь прийти в себя.

Тана неуверенно шагнула к нему. Голова у нее кружилась. Охранники тоже шагнули вперед. Она помнила, как Габриэль разорвал тяжелые цепи, которыми его связали на ферме, и вырвался из багажника машины. Если Люсьен – его создатель, это значит, что он старше и сильнее Габриэля. Она не сможет победить его врукопашную. Даже метнув нож, она вряд ли в него попадет. Его не застать врасплох. Не сейчас, когда она стоит перед ним и у него полно времени, чтобы увернуться.

– Люсьен, – сказал Габриэль, – если ты вызываешь ее на дуэль, у нее есть право выбрать оружие. Надеюсь, она выберет меня.

Тана подняла глаза и снова увидела, что одна его рука свободна. В голове у нее был туман, страх давил грудь, но она понимала: что-то не так. Только вот что?

Цепи. Вот в чем проблема. Люсьен отправил Элизабет, чтобы поймать Габриэля, и дал ей цепи, которые должны были его удержать. Но они не удержали. Он был слаб, когда они бежали с фермы Лэнса, он был голоден и обожжен солнцем, но разорвал железные цепи и выбрался из багажника, словно из картонной коробки.

Люсьен должен знать, насколько силен Габриэль, ведь сам он сильнее, чем он.

Сегодня цепи ослаблены, но тогда не были.

– Ты действительно не знал, что она придет, чтобы спасти тебя? – Люсьен посмотрел на Габриэля. Откуда-то из-под пиджака он вытащил узкий нож, блестевший как рыбья чешуя. – Нет, ты видел? Она чуть не попала мне в сердце!

– Тебе ничего не угрожало, – сказал Габриэль. – Ведь у тебя нет сердца.

– Мне было больно, – капризно произнес Люсьен, вонзая нож в живот Габриэлю, а потом еще раз, с жутким звуком зацепив ребро. – Видишь? Это больно.

Габриэль сдавленно застонал. На губах у него выступила кровь, видимо, нож задел легкое.

– Но тебе ведь нравится, когда немного больно?

Окровавленные губы Габриэля изогнулись в чувственной улыбке:

– Нет. Я предпочитаю, когда очень больно.

Люсьен снова ударил его ножом и провернул его в ране. Габриэль застонал.

– Это тебе за то, что ты хотел отомстить мне. Мне, своему создателю!

– Ты нервничаешь, – шепнул Габриэль. Его глаза светились безумным светом, кровь капала из угла рта.

Он отвлекал всех от нее, поняла Тана. Габриэль специально привлек внимание Люсьена и обратил на себя его гнев. Но зачем? Люсьен сказал, что Паук посылал к нему убийц. Может быть, Паук решил освободить Габриэля, чтобы тот убил Люсьена? Но зачем бы тогда Пауку приезжать сюда, подвергая себя риску? Почему не остаться в Париже, пока Габриэль сделает всю работу?

Голова у Таны кружилась. Она чего-то не понимала. Что-то было совсем близко, сейчас, сейчас она поймет… Люсьен оставил нож вонзенным в живот Габриэля по самую рукоять. Он расхаживал по мраморному полу вне себя от гнева, как будто горел изнутри. Один из серых стражей, темнокожий вампир с широкими скулами, шагнул вперед.

– Паук уже почти здесь, – доложил он. – Приготовьтесь!

Люсьен посмотрел на него так, словно забыл о присутствии стражей, забыл о прибытии древнего вампира и обо всех сделках.

Габриэль взялся за рукоять ножа, торчащую из живота, и вытащил его. Потом посмотрел на Тану и улыбнулся ей заговорщической улыбкой:

– Тана, подойди.

В этот момент все в голове Таны сложилось в одну картину. Она истерически рассмеялась тем безумным смехом, который сдерживала с того самого момента, когда проснулась в ванной и обнаружила, что весь дом завален мертвыми телами. Она смеялась как человек, который давным-давно помешался.

Люсьен поднял бровь. Она так смеялась, что он тоже начал улыбаться помимо собственной воли.

– Паук здесь, – наконец выдавила она, успокоившись. – Он уже здесь, правда? Он все время был здесь.

Одним движением Габриэль освободил левую руку – наручник повис на его запястье, как браслет. Он поднял выпачканный собственной кровью кинжал и провел языком по клинку:

– Она намного умнее тебя.

– Как ты… – Люсьен не закончил вопрос. – Что она несет? «Паук здесь»? Что это значит?

– Паук мертв, – сказал Габриэль, широко и жутко улыбаясь. – Давно мертв. Он мертв уже несколько недель. Он был мертв, когда я покинул Париж. Вот как я сбежал: я убил его.

Люсьен покачал головой, глядя на Габриэля непонимающим взглядом:

– Но это невозможно. Он древний! Ты не мог его убить. Ты просто, ты…

– Теперь я Паук, – сказал Габриэль.

Серые стражи схватили телохранителей Люсьена. Быстро и умело вонзили в их сердца деревянные кинжалы. И слуги Люсьена один за другим упали на пол.

– Я ждал этого десять лет. Паук оставил мне огромное наследство, поделился всеми своими секретами. Рассказал о тайниках и банковских счетах, обо всем, что делало его Пауком и позволяло управлять миром, оставаясь за кулисами. Но самое главное наследство – его кровь. Я намного сильнее, чем ты думаешь. Намного, намного, намного сильнее.

Люсьен смотрел на него с искаженным от ужаса лицом. Он озирался и видел, что зал заполнен стражами врага и камеры снимают все происходящее.

– Когда ты поняла? – небрежно спросил Габриэль у Таны.

– Только сейчас, – ответила она.

– Я не рассказывал тебе, как с ней познакомился? – Габриэль повернулся к Люсьену. Его грудь была залита темной кровью, но он, казалось, не замечал ран и даже не морщился, шагая по темному полу. Тана вспомнила, что Джеймсон говорил о воронах, о том, как они позволяют муравьям кусать себя, потому что привыкают к жжению кислоты. Интересно, можно ли привыкнуть к боли и даже скучать по ней?

Люсьен не ответил, но высокомерное выражение исчезло с его лица. Габриэль улыбнулся, взмахнул руками, и нож, появившийся в одной из них, рассек воздух.

– Когда Паук умер, я долго не мог прийти в себя. Помню, что лежал на холодном полу среди растерзанных тюремщиков. Я понял, что теперь, когда Паук мертв, все, чем он владел, принадлежит мне. И тут я вспомнил о тебе, Люсьен.

Я прибыл в Бостонскую гавань, не успев восстановиться – безумным и голодным. Думаю, я действительно выглядел так, будто скрываюсь от погони. Ты послал за мной Элизабет, как только узнал, что я здесь, верно? Тогда же ты послал письмо Пауку с обещанием вернуть меня в клетку.

Элизабет и ее головорезы настигли меня у реки Блэкстоун. Я и забыл, какая она красивая, – он улыбнулся своим воспоминаниям. – Элизабет с легкостью меня поймала: я устал и у меня не было никаких причин сопротивляться: ведь она собиралась привезти меня к тебе. Честно говоря, в цепях, на заднем сиденье их лимузина с тонированными окнами, я выспался, как еще ни разу за последние десять лет.

Когда я проснулся, они тащили меня к ферме. Элизабет и остальные давно не выходили за пределы Холодного города. Они решили устроить пир и опьянели от крови. Медленно двигались, смеялись над тем, что сделали. Они затащили меня в одну из комнат и, зная, что я голоден, показали инфицированного парня. Они привязали его к кровати и приковали меня так, чтобы я не мог до него дотянуться. Элизабет сказала, что если я буду себя хорошо вести, то утром они отдадут его мне. Так что я просто сидел и смотрел, как он корчится.

«Ты все еще тот, кого я знала? – спросила она, постучав меня по голове костяшками пальцев, прежде чем зарыться в землю в подвале. – Помнишь, как хорошо нам было?»

Я не ответил.

Они занавесили окна и ушли. Запах крови того парня вытеснял из моей головы все мысли. Я смотрел на него, напоминая себе, почему мне нужно дождаться темноты, но все эти причины в моем помраченном сознании становились все менее важными. Потом появилась Тана, – Габриэль посмотрел на нее. – И придумала, как спасти того мальчика. И меня. Представляешь, Люсьен? Кому бы пришло в голову меня спасать?

– Только не тому, у кого есть инстинкт самосохранения, – ответил Люсьен. – Но почему ты пошел с ними? Элизабет привезла бы тебя прямо ко мне. Ведь ты же этого и хотел? Зачем ты сделал такой крюк с парой подростков?

Габриэль пожал плечами, улыбаясь страшной широкой улыбкой:

– Мне понравилось, как они на меня смотрели. Мне нравится водить машину. И я хотел посмотреть, что будет дальше.

– Ты псих, – сказал Люсьен. – Ты действительно сошел с ума.

– Да, я действительно сошел с ума и явился, чтобы отомстить тебе. Просто я шел длинной дорогой.

– Тогда убей меня, – Люсьен разорвал рубашку на груди, обнажив бледную кожу. – Давай.

Габриэль сделал шаг и остановился.

Люсьен был его создателем, хранителем воспоминаний о давно ушедшем времени и местах, которых давно нет, чудовищем, разглядевшим в Габриэле себе подобного. Тана вспомнила, что сказал ему Люсьен, когда они в прошлый раз стояли в этой комнате, обнажив оружие: «Каждый герой может оказаться злодеем в своей собственной истории». Она готова была поспорить, что сейчас, готовясь убить своего создателя, Габриэль чувствовал себя именно таким злодеем.

В это мгновение Люсьен бросился к Тане, схватил ее за горло и поднял высоко над полом. Она задыхалась, в панике молотя воздух руками и ногами. Раньше она видела такое в кино и даже не представляла, как это больно. Она не могла дышать, ее гортань вогнулась внутрь. Люсьен улыбнулся.

– Метнешь нож, и я сломаю ей шею, – медленно произнес он. – Кто-то из твоих людей шевельнется, и я сломаю ей шею. Будешь умничать, и я сломаю ей шею.

Габриэль кивнул и сложил ладони, как в молитве:

– Что мне сделать?

«Нет, – подумала она, но не могла сказать ни слова, – не отпускай его. Моя сестра! Моя сестра в опасности!»

Тана чувствовала, как ее глаза вылезают из орбит. Люсьен поднял ее еще выше, глядя на нее с жестокой улыбкой. Она потянулась за кинжалом и сжала его рукоять.

Люсьен с довольным видом смотрел на Габриэля:

– Забирай своих людей и уходи, если хочешь сохранить жизнь этому жалкому существу. Убирайтесь.

– Мы уйдем, – сказал Габриэль, махнув своим одетым в серое стражам. Те двинулись к дверям. – Но лучше поставь ее на пол. Она человек. У нее хрупкая шея, а если она умрет, ты не сможешь торговаться.

Люсьен опустил Тану на пол, но не убрал руки с ее шеи. У нее был всего один шанс. Люсьен не знал, сколько в ней вампирской крови. Не знал, какой быстрой и сильной она стала.

Тана набрала воздуха в легкие и вонзила нож ему в грудь, под ребро. Тот вошел со звуком рвущейся бумаги.

– Пожалуйста, – сказал Люсьен так тихо, что это больше походило на выдох. – Остановись. Я чувствую острие кинжала у самого сердца, – сейчас он казался тем молодым человеком, которым был когда-то. Немногим старше нее и очень напуганным. – Пожалуйста. Я дам тебе все, что захочешь.

– Скажи им, что ты сделал, – сказала Тана, кивнув в сторону камер. – Скажи всему миру.

Люсьен на секунду закрыл глаза.

– Каспар Моралес… Это был я. Я обратил его, – потом он посмотрел на нее своими рубиновыми глазами. Он смотрел так, будто она была единственным, что имело значение в мире, единственным, что он любил в своей жизни. – Прости меня, и я воплощу в жизнь твои самые невероятные мечты. Ты думаешь, что никто не может знать, чего ты хочешь? Я знаю это. Есть те, кого ты любишь и за кого боишься. Есть те, кого ты любишь, но кто этого не заслуживает. Никто никогда не видел, какая ты особенная, как ты сияешь подобно яркому пламени.

Ей показалось, что она вновь держится за ручку двери и вот-вот начнет спускаться по пыльным ступеням в подвал. Она вспомнила Габриэля за рулем машины теплой летней ночью, когда его волосы трепал ветер и она говорила ему, что милосердие не может обернуться злом, а он сказал: «Я создал этот мир своим чудовищным милосердием». Она подумала о том, как ее отец поднимал лопату.

Она думала обо всем этом, вонзая деревянный нож в сердце Люсьена Моро.

Его лицо пересекли черные трещины, они расползлись по всему телу, и в следующее мгновение его кожа треснула, как будто раскололся мокрый камень.

Глава 38

Это последняя запись в блоге Билла Стори. Его убили двое новорожденных вампиров через несколько часов после того, как он это написал. Я его друг, и он доверил мне свой пароль на случай, если однажды не выйдет на связь. Он никогда не хотел быть репортером в зоне боевых действий, но принял эту ношу с радостью и посвятил себя ей, когда оказался заперт в Холодном городе Спрингфилда. Несмотря на то что его смерть стала ужасной трагедией, думаю, он был рад умереть так, как жил – ведя очередное расследование. Билл, тебя будет очень не хватать твоим друзьям, сообществу правдоискателей, к которому ты принадлежал, и всему миру – МГ

Надеюсь, что завтра я получу очень интересное видео. Моя соседка, молодая девушка по имени Кристобель (вероятно в честь стихотворения Кольриджа, хотя не уверен, что она его знает), попросила у меня кое-какое оборудование. У нее остановились гости, и среди них девушка, называющая себя Полночь, которая хочет запечатлеть, как будет превращаться в вампира. Если я одолжу ей то, что она просит, и покажу, как все установить и настроить, она позволит наблюдать за превращением и даже снять это на видео. Это редкая возможность, и я удивлен, что она вот так на меня свалилась. Ведь я столько лет искал того, кто позволит снять превращение.

Почему я хочу это сделать? Во-первых, в публичном доступе очень мало записей процесса трансформации, хотя я уверен, что в секретных правительственных лабораториях их полно. Кроме того, это, конечно, привлечет множество посетителей в мой блог. Но я должен признаться самому себе (и вам, потому что я довольно искренний, хоть и журналист), что хочу увидеть сам момент трансформации – искру, если так можно выразиться, превращающую человека в вампира. Хочу увидеть все своими глазами.

Самая главная загадка вампиров, вопрос, который мучает и глав государств, и простых людей, вопрос, который не дает мне покоя каждую ночь, когда я вижу их красные глаза, наблюдающие за жителями Холодного города так же пристально, как голодная кошка смотрит на рыбу в ведре, это вопрос: кто они такие? Жертвы болезни или демоны? Обычные люди, которые заболели и нуждаются в лечении, как утверждают некоторые? Или просто тела наших любимых, оживленные непонятной темной силой, которую следует уничтожить? Живя в Холодном городе, я наблюдал за нашим новым миром и вел его летопись, но так и не смог ответить на этот вопрос. Даже самому себе.

Может быть, это безумие – верить, что я смогу сказать что-то важное, наблюдая, как девушка превращается в вампира. И да, я буду далеко не первым, кто это увидит. Многие ученые изучали вампиризм, некоторые сами становились вампирами… Но мне все равно хочется посмотреть ей в глаза, когда она восстанет из мертвых. Я хочу использовать что-то помимо медицинских инструментов и машин – я хочу обратиться к своим инстинктам. Хочу понять, буду ли я смотреть в глаза тому же самому человеку.

Мне не очень нравится теория, что вампиризм – это болезнь. Дескать, вампиры не могут не нападать, не могут обойтись без убийств и жестокости, и они почти не могут себя контролировать, ведь они больны и это не их вина. Мне не нравится и другая теория, которую принять еще проще: в наших близких вселились демоны и заставляют их совершать ужасные вещи. И опять-таки это не их вина, но теперь у нас есть право уничтожать их. Но третий вариант – теория, что в нас изначально есть что-то чудовищное, способное вырваться на свободу – хуже всего. Что, если это по-прежнему мы, только одержимые безумным голодом? Мы с парой случайных убийств на совести. Что, если человечество несется вниз с крутого холма на велосипеде с неисправными тормозами? Человечество, освобожденное от необходимости отвечать за свои поступки и наделенное чудовищной силой. Человечество, избавившееся от всего человеческого…

Итак, дорогие читатели, ответ, который я дам вам завтра, не будет научным. Но я надеюсь, что смогу понять, что происходит, когда мы становимся вампирами: в нас вторгается что-то извне или, наоборот, что-то выходит наружу?

Глава 39

Умирать – скучное и безотрадное дело.

Мой вам совет – никогда этим не занимайтесь.

У. Сомерсет Моэм

Тана вышла из зала, протиснувшись мимо стражей Corps des Tènébres, и направилась к двери. Она обернулась только раз, чтобы посмотреть на Габриэля, стоявшего посреди зала как мраморная статуя, выкрашенная в красный цвет. В голове у нее стучало, шея болела, и, открыв рот, она обнаружила, что не может произнести ни слова. Это было уже слишком. Она была по горло сыта ужасом и все, что могла сейчас сделать – это выбраться из дома и вытащить из-за корсажа телефон Джеймсона.

Прохладный воздух коснулся ее кожи.

Перл. Она должна найти сестру, но если та увидит ее сейчас, то закричит и будет кричать не переставая.

Кровь такая липкая…

Габриэль не окликнул ее, не двинулся с места. Но ведь она сначала едва не помешала свершиться его мести, а потом отняла ее. Может быть, он рад, что она ушла…

Тана шла по улицам Холодного города и ничего не чувствовала. «Приходи на Вечный бал, – пришла смс от Джеймсона. – Она с нами».

Дорогу найти было нетрудно, даже в ее состоянии. Прохожие охотно подсказывали, куда идти, и никто не обращал внимания на ее окровавленные лицо и руки. Это безразличие казалось чудовищным, но далеко не таким, как та легкость, с которой она вонзила нож в сердце вампира, молившего о пощаде.

Наконец, она нашла церковь с витражами, закрашенными черной краской. Стробоскопы подсвечивали стеклянный купол. Дверь, оклеенная постерами, была выкрашена той же черной краской, что и окна. Внутри гремела музыка, несколько человек сидели на ступеньках, курили и разговаривали. Девушка с зелеными дредами держала видеокамеру и брала интервью у седой женщины с горящими красными глазами. Тана с некоторым удивлением узнала в ней пожилую даму из «Последнего приюта».

Привратник убрал бархатный шнур и пропустил Тану в обход небольшой очереди желающих заплатить за вход. Он даже не проверил ее пульс. Вероятно, для тех, чья одежда была украшена потеками синевато-красной крови, действовали другие правила.

Наконец она оказалась внутри, среди танцующей толпы. Музыка пульсировала в воздухе, и зал был заполнен извивающимися телами. Парни и девушки танцевали в клетках, поднимающихся вверх и внезапно падающих вниз, так что дух захватывало. А надо всем этим висели камеры, такие же, какие она видела на Площади самоубийц, или как те, которыми был набит дом Люсьена Моро. Они наблюдали за всем безжалостными объективами и транслировали происходящее в прямом эфире.

Вдоль стены был устроен бар, там из медных перегонных кубов разливали алкоголь. По углам курили косяки, передавая их друг другу, и тяжелый запах гашиша смешивался с вонью гниения.

В одном углу стояла старая кабинка-исповедальня, и люди толпились в очереди, чтобы поведать перед установленной там видеокамерой о своих грехах. Среди них была девушка, по щекам которой текли слезы. За ее спиной на танцполе прыгали, кружились и тряслись люди. Огромный Вечный бал казался Тане странно знакомым, она видела его на экранах компьютеров, на постерах в школьных шкафчиках. И теперь, оказавшись в этой толпе, она не могла отделаться от ощущения, что находится на съемках фильма.

Тана подозревала, что Перл в восторге.

По ее телу прошла волна озноба, потом еще одна. Она вглядывалась в толпу, пытаясь найти сестру. Ее взгляд упал на знакомую фигуру, прижавшуюся спиной к поддерживавшим лестницу балкам. Темно-синий военный китель с оторванными рукавами, белые непрозрачные чулки с поясом, тяжелые черные ботинки и блестящая синяя подводка вокруг глаз. Тана узнала Руфуса. К его руке было приклеено что-то похожее на катетер; по шее стекал пот. Кажется, он был без Кристобель. Парень с красными глазами и светловолосая девушка стояли рядом с ним на коленях и по очереди потягивали кровь из трубки, шедшей от его руки. У Таны свело желудок – от голода и отвращения.

Она неуверенно подошла к металлической лестнице, ведущей на третий этаж, и оперлась на перила, стараясь выровнять дыхание. Так она стояла, пока не убедилась, что ее не стошнит и она ни на кого не набросится. Нужно найти Перл и продержаться до тех пор, пока она не отведет сестру обратно к воротам.

К своему ужасу, в этот момент она подумала о Габриэле, наблюдавшем, как она уходит из бального зала. О Габриэле, который казался невменяемым, но все это время прекрасно знал, что делает. О Габриэле, который отложил месть ради небольшого приключения в ее обществе. Она покачала головой, и это было ошибкой – боль снова запульсировала в висках.

– Тана, – сказал кто-то рядом. Это оказалась Валентина, сунувшая ей в руки кружку. Она успела переодеться, причесаться и смыть косметику. – Святая преисподняя! Тана, ты в порядке! Ты вернулась!

Тана машинально выпила содержимое кружки, и алкоголь обжег саднившее горло.

– Смотри, кого мы нашли, – сказала Валентина, и рядом с ней появился Эйдан, улыбающийся невинной клыкастой улыбкой. Перл сидела у него на плечах, как маленький ребенок. На шее у нее висело тяжелое гранатовое ожерелье. Она широко улыбнулась Тане, но помрачнела, увидев кровь, засохшую на ее лице и платье.

– Привет, малыш, – тихо сказала Тана, так, как говорила их мать.

– Я не малыш! – возразила Перл, достоинству которой явно был нанесен урон. Одетая в блестящую черную рубашку, джинсы и любимые синие ковбойские ботинки, она смотрела на сестру глазами, густо подведенными черным карандашом. Тана повернулась к Валентине и сжала ее руку:

– Спасибо. Правда, я не знаю, как тебя благодарить!

Та покачала головой:

– Нет-нет, это Эйдан ее нашел.

– Эйдан? – Тана недоверчиво подняла на него глаза.

– Я заметил ее недалеко от ворот, – сказал Эйдан. – Кажется, ей было страшно.

Перл посмотрела на него так, будто он ее предал:

– Вообще-то у меня был план!

– Эйдан единственный из нас знал, как она выглядит, – говорила Валентина. – И единственный, кто не был ей чужим человеком.

Тана кивнула, протянув руки к Перл и не сводя взгляда с Эйдана:

– Спасибо.

– Когда Полина позвонила мне, я понял, что за мной должок. И не один, – Эйдан наклонился, чтобы Перл могла слезть с его плеч. Она тут же обняла Тану. Та слышала, как сердце Перл колотится, словно птица, и чувствовала сладость крови, текущей под ее кожей. Но если Эйдан смог это вытерпеть, то и она сможет. Тана зарылась лицом в волосы Перл и вдохнула их запах, стараясь запомнить его.

– Я просто хотела быть здесь, с тобой, – сказала Перл, и ее худые плечи затряслись. – Я хотела помочь. Я не знала…

– Все хорошо, – прошептала Тана, обнимая сестру еще крепче, – все будет хорошо.

– Мы тебя видели, – сказал Эйдан, указав на один из экранов, свисавших с металлических опор. – Не всё, конечно, я думаю. Но самый конец, с Люсьеном…

Тана посмотрела на них:

– Вы видели, что случилось?

– Люсьен Моро мертв! – повысила голос Валентина. – Это мы видели. Мы не слышали всего, но, кажется, он сошел с ума.

– Ты выглядела потрясающе, – Эйдан улыбнулся, и впервые Тане показалось, что клыки и красные глаза были у него всегда. – Отличное платье.

– Прости, Тана, – сказала Перл, вцепившись Тане в руку. – Я думала, он… Я правда не знала.

– Разумеется, ты не знала, – Тана утянула Перл в сторону, чтобы поговорить с глазу на глаз. – Я тоже не знала. Именно поэтому ты должна уехать. Я помогу тебе выбраться, но пообещай, что никогда не вернешься. Никогда.

– Но отсюда никто не может выйти, – с недоумением сказала Перл.

– Ты выйдешь, – ответила Тана. – Прямо сейчас.

Перл с мольбой посмотрела на нее:

– Эйдан обещал, что сегодня мы повеселимся! Можно, я уеду утром?

Тана рассерженно посмотрела на Эйдана.

– А что я мог сделать? – он беспечно пожал плечами, как будто не был страшным вампиром. – Тебе не кажется, что это как-то несправедливо: малышка добралась сюда и уедет без истории, которую можно рассказывать подружкам? Ты же знаешь, я не могу устоять перед милыми маленькими девочками с большими умоляющими глазами.

Перл фыркнула.

Тана ответила не сразу. Она смотрела на канаты, на которых над толпой раскачивались парни и девушки в яркой одежде, на огни стробоскопов и темный купол высоко над ними. Да, здесь было красиво. По-своему красиво.

– Ладно, – сказала Тана. – Но перед рассветом ты отправишься к воротам. Обещаешь? Мы отведем тебя.

Перл кивнула:

– Можно мне потанцевать с Эйданом? Он защитит меня от других вампиров.

Эйдан снова улыбнулся. Он был похож на падшего ангела. Тана думала так еще до обращения, но сейчас это стало правдой. Может быть, он и чудовище, но он все еще Эйдан и не обидит Перл.

– Конечно, – ответила она. – Только не затанцуй его до смерти.

– Я вампир, – сказал Эйдан. – Я не могу устать.

Тана проводила их глазами. Они унеслись в толпу, и волосы Перл взметнулись у нее за спиной, как черное знамя.

– Ты в порядке? – спросила Валентина.

Тана кивнула и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла несколько натянутой. Странно чувствовать себя и прежней, и изменившейся. Странно думать, что это ее новый дом – нравится ей это или нет.

– Пойду к бару, – сказала Тана. – Попробую найти влажную салфетку и протереть лицо. Это поможет мне чуть больше чувствовать себя человеком.

Валентина кивнула, и Тана стала пробираться сквозь толпу. Дважды ее останавливали, чтобы пожать руку. Еще кто-то предложил ей крови из катетера. Голова у Таны кружилась, и она молча проталкивалась дальше. Похоже, в Холодном городе Люсьена любили далеко не так горячо, как на телевидении.

Заметив Джеймсона у края стойки, она подошла к нему. Когда Тана оказалась рядом, он отсалютовал кружкой.

– Поздравляю, – сказал он и сделал знак бармену. Тут же перед Таной появилась кружка, которую подала ей женщина с ярко-красными дредами, которой явно было наплевать, сколько лет тому, кто заказывает выпивку. Тана забралась на барный табурет.

Джеймсон чокнулся с ней и заявил:

– Ты в курсе, что ты теперь знаменитость? А после этой ночи станешь еще более известной.

Тана сделала несколько больших глотков и поморщилась. Потом выплеснула остаток себе в лицо. Кожу защипало, но она надеялась, что алкоголь продезинфицирует кожу.

– У тебя нет салфетки? – спросила она.

Джеймсон достал из кармана старомодный мужской платок, сложенный в несколько раз. Тана вытерла лицо и платок стал темно-красным.

– Прости, что испачкала.

– Затем он и нужен. Слушай, я серьезно – насчет знаменитости. Одна из двух выживших в так называемой «Ночной трагедии», – Джеймсон был не вполне трезвым. – Девушка, которая отвезла обратившегося друга и вампира в Холодный город и сдала их. Девушка, которая убила вампиршу. Да-да, видео с тобой обошло все новости и блоги – то, где ты дерешься с синеволосой девушкой в грязи у мусорных баков. Оно стало очень популярным. А теперь ты убила Люсьена Моро. Тебе пора брать деньги за интервью.

– Я боялась, что Перл будет на меня злиться. Она любила шоу Люсьена.

Джеймсон рассмеялся.

– Ты должен меня запереть, – сказала Тана. Запереть и выбросить ключ.

– А что твоя сестра? – спросил он.

– Она уедет домой, и я знаю, что должна сделать, если хочу еще когда-нибудь ее увидеть.

Джеймсон посмотрел на нее оценивающим взглядом, странно похожим на взгляд его матери.

– У меня есть подходящее место. Можем пойти туда утром, – он заколебался. – Но ты уверена? Уверена, что не хочешь стать вампиром? Вокруг море народу, готового поделиться с тобой кровью. Черт, да я сам с тобой поделюсь, если ты решишь обратиться.

– Думаешь, стоит? – спросила она, положив голову на барную стойку. Воздух пылал от жара бьющихся сердец и бегущей по венам крови. Так хотелось поддаться… Сдаться…

– Здесь трудно этого не хотеть. Вампиры стоят наверху пищевой цепочки. Высшие хищники.

– Тогда почему ты не обратишься? Не попросишь мать обратить тебя?

– Я всегда был против, – сказал он, фыркнув. Тана проследила за его взглядом. Он смотрел на Валентину, которая говорила с парнем в длинном кожаном плаще. Эйдан и Перл продолжали кружиться в танце. – Иногда я сам не знаю, чего хочу…

Тане нравилось ощущение прохладной барной стойки под щекой. Одновременно шершавой и гладкой. Наверное, такой должна быть чешуя дракона.

– Она красивая.

Джеймсон вздохнул:

– Да.

– Она рассказала мне, как много ты сделал: спас ее с другом и все такое…

Джеймсон печально улыбнулся и покачал головой:

– А, я понимаю, к чему ты клонишь. Не стоит.

– Она тебе не нравится? – спросила Тана и тут же пожалела об этом, потому что если он скажет что-то плохое о Валентине, она на него рассердится.

– Конечно нравится! – сказал он так, будто не представлял, чтобы она могла кому-нибудь не нравиться. – Но если ты ей скажешь, я заставлю тебя об этом горько пожалеть. Понимаешь, Валентина, она… Как бы тебе объяснить… Она тут только по одной причине. По той же, по которой большинство бросает нормальную жизнь и приезжает сюда – все ради того, чтобы стать вампиром. Ей не нужен такой, как я. Иногда, если ей одиноко, она приводит домой обычных ребят, но она не относится к ним серьезно. Она ищет кого-то вроде этого твоего друга.

Парни бывают такими идиотами, подумала Тана.

– Потанцуй с ней.

Джеймсон поморщился, как будто она предложила ему загнать себе гвоздь в ступню.

– Я не танцую. И она только что спаслась от Люсьена. Вряд ли ей хочется танцевать.

Тана пожала плечами, соскользнув со стула:

– Пойдем спросим.

– Даже не думай, – сказал Джеймсон.

– Ты собираешься сидеть здесь, в темноте, и наблюдать за ней, как будто у тебя с головой не в порядке? – спросила Тана. – Следить за тем, чтобы она больше ни во что не влипла?

– А что я сделаю, даже если она влипнет? – он глотнул еще из стоявшей перед ним кружки. Кружка была с синей полосой. С одной стороны она треснула и ее склеили как попало – на боку виднелась полоска застывшего прозрачного клея, похожая на плохо заживший шрам.

– Она думала, что Марисоль – это твоя девушка, – Тана махнула рукой в сторону Валентины, жест, который мог означать что угодно, затем ткнула пальцем в Джеймсона. Он начал беспокоиться. – Валентина хотела ее спасти, потому что это единственное, что она могла для тебя сделать. Так она и оказалась в подвале у Люсьена. Уверена, тебе она об этом не сказала.

– Что ты творишь? – Джеймсон схватил Тану за руку и стиснул.

– Ты ведь знаешь, какая у меня выдалась неделя и какой будет следующая? Значит, ты понимаешь, что со мной лучше не спорить, – с этими словами она стащила его со стула и поволокла за собой.

Он наградил ее убийственным взглядом, но не сопротивлялся. Валентина увидела, что они приближаются, и, казалось, испугалась больше, чем Джеймсон. Перл побежала к Тане, надеясь, что удастся еще потанцевать. На бегу она помахала рукой камерам, как будто передавала привет друзьям там, дома.

– Ничего не получится, – бурчал Джеймсон себе под нос.

А потом они танцевали все впятером, и пот стекал по их рукам и ногам, и музыка звенела в ушах. И даже Джеймсон улыбался, когда Валентина кружилась вокруг него; его пальцы на мгновение задерживались на ее бедрах, и краска заливала щеки. Эйдан крутил Перл, подкидывая в воздух и заставляя смеяться.

Тана танцевала, пока боль в голове не утихла, пока босые ноги не начали болеть от ударов об пол, пока не осталось ничего, кроме физической усталости. Каждое движение напоминало ей, что сегодня она победила уже хотя бы потому, что выжила. Валентина каким-то образом сумела убедить Джеймсона не уходить с танцпола. Он обнял ее за талию, а она повернула к нему голову, как цветок поворачивается к солнцу. И Тана вдруг поняла, что безумный Вечный бал – на самом деле карнавал опьяняющего горя, где ты, оставив настоящего себя дома, на одну ночь становишься кем-то другим и надеешься, что старая кожа все еще будет тебе впору, когда утром ты попытаешься снова натянуть ее на себя.

Тана позвонила Полине и договорилась, что та заберет Перл у ворот Холодного города. Тана и Эйдан провожали Перл по кривым улочкам, заваленным мусором, мимо трупов и разбегающихся во все стороны тараканов. Солнце еще не озарило горизонт на востоке, но воздух уже стал другим, и ветер нес запахи, предвещающие наступление дня.

Тана держала Перл за руку. Та клевала носом и спотыкалась на каждом шагу. Возбуждение проходило и ее веки становились все тяжелее.

– Из-за меня ты застрянешь здесь навсегда, – шепотом сказала она. – Я все испортила.

Тана покачала головой:

– Может быть, я отсюда и не выберусь, но только потому, что не смогу победить Холод. Если так случится, хорошо, что мы смогли попрощаться. А если я выздоровею, то что-нибудь придумаю, договорились?

Перл недоверчиво кивнула:

– И попрощайся за меня с Полиной. Обними ее как следует и скажи, что у меня все хорошо.

– Она же смотрит трансляции, – сказала Перл таким тоном, что было ясно: врать она не станет.

– Ладно, – Тана поняла, что сестра права. – Тогда еще важнее убедить ее, что у меня все хорошо. Разве я не выгляжу, как будто у меня все хорошо?

– Угу, – сказала Перл.

Тана толкнула ее в плечо, заставив улыбнуться. Некоторое время они шли молча. Потом, когда они проходили мимо нарисованной от руки вывески «Чашка депрессо», Перл подняла взгляд на Тану и моргнула:

– На Вечном балу был парень-вампир, который сказал, что знает тебя.

– Что за парень? – спросила Тана.

Перл покачала головой и дотронулась до гранатового ожерелья.

– Он сказал: «Честь и радость познакомиться с тобой, и какая трагедия, что ты здесь». Он странно разговаривал, но выглядел милым. Он хотел что-то тебе передать, но потом передумал.

Тана попыталась убедить себя в том, что тот факт, что Габриэль не захотел ей что-то передать и даже не попытался с ней поговорить, ничего не значит, но поверить в это было трудно. Эйдан недоуменно посмотрел на Тану, но промолчал.

Потом пришло время снова обнять Перл, сказать ей о том, как она ее любит, запомнить тепло ее кожи и услышать громкий стук ее сердца. И наконец отпустить. Провожать взглядом Перл, которая входила в качающуюся железную клетку, было самым тяжелым из того, что Тане до сих пор довелось пережить. Но она это сделала. И кое-что пообещала себе.

Она всегда возвращалась, чтобы попытаться сделать невозможное. Выбравшись из дома Лэнса и больше всего на свете желая бежать оттуда без оглядки, она заставила себя полезть обратно в разбитое окно. Сумев сбежать из комнаты на чердаке, она заставила себя вернуться за Эйданом. Она даже вернулась в особняк и убила Люсьена Моро. И если она смогла совершить все эти безумные поступки, возможно, ей хватит безумия на то, чтобы спасти себя.

На следующее утро Джеймсон запер ее в подвале заброшенного викторианского особняка, оставив ей пластиковые бутыли с кипяченой водой, консервы, открывашку, аспирин, стопку одеял и то, что осталось от вещей, которые она купила в Холодном городе. Она надела один браслет наручников на запястье, а другой пристегнула к цепи, закрепленной на трубе. Когда она отдавала ключ от наручников Джеймсону, то в последний момент едва не попросила выпустить ее обратно.

Восемьдесят восемь дней. Три замка на двери. Пятьдесят три звена в цепи. Одна лампочка, свисающая с потолка.

На некоторое время она забылась беспокойным сном в гнезде из одеял. Потом поела холодной фасоли из банки. И решила, что пора настроить камеру, пока она еще может это сделать. Когда она вставляла батарейки в старую камеру Полуночи, руки у нее уже дрожали. К тому моменту, когда она установила штатив и подключила купленный у кого-то из приятелей Джеймсона блок питания, ей пришлось порезать основание ладони о зазубренный край консервной банки и выпить немного крови, чтобы перейти к следующему этапу. Наконец она включила камеру и села перед ней на пол.

Глядя в блестящий черный объектив, она заговорила:

– Привет, меня зовут Тана Бах. Мне семнадцать лет. Несколько дней назад я была на вечеринке, и… неважно, если вы это смотрите, то наверное уже знаете, что там случилось. Слушайте, я просто хочу поблагодарить всех за письма, записи на стене и прочее. Спасибо загадочной, и может быть, даже серьезной продюсерской компании, которая хочет снимать, как я убиваю вампиров. Но ближайшие двенадцать с половиной недель я буду занята другим. Так что если хотите что-то транслировать, транслируйте это.

Папа, если ты это смотришь, не сердись на Перл, ладно? Вампиры живут довольно красивой жизнью. Я могу понять, почему все об этом мечтают. Так что не злись на нее. У тебя осталась всего одна дочь.

Полина, спасибо, что спасла мою задницу. Прости, что не позвонила раньше.

Всем остальным я покажу кое-что не такое красивое, как обычно. Я покажу, как избавляются от инфекции. У меня тут есть вода и консервированная кукуруза, я буду кричать и умолять, меня будет выворачивать наизнанку. Цепи, которыми я прикована, довольно прочные и…

Тана собиралась сказать еще что-то, когда услышала звук открывающегося замка.

– Эй, – крикнула она. – Кто здесь?

Второй замок открылся, его лязганье эхом отдалось в тишине.

– Джеймсон?

Сердце у нее забилось, и она подергала за цепь, понимая, как уязвима теперь.

– Ну, – сказала она в камеру, – кто-то решил навестить меня в тайном месте, где я спряталась, чтобы никому не навредить. Надеюсь, он не собирается…

Дверь открылась, и в комнату вошел Габриэль и огляделся. На нем были черные джинсы и черная футболка, почти такие же, как и при первой их встрече. Только теперь его пальцы были унизаны тяжелыми серебряными кольцами с лазуритом и гематитом, а через плечо была перекинута кожаная сумка. Он был красив, как всегда. Он прошел через всю комнату и выключил камеру.

– Привет, – только и смогла сказать Тана.

Закрыв дверь, он сел рядом с ней:

– Я слышал, ты отдала свою метку.

Она пожала плечами, пытаясь вести себя как обычно, как будто она не была прикована к стене, как будто он не был самым жутким парнем в городе и как будто она не убила его создателя.

– Я решила, что нужно разумно оценивать свои шансы. Знаешь, сколько людей переживают такой карантин? Очень мало. Я могу так изрезать себя в попытке напиться собственной крови, что в раны попадет инфекция. Или я перестану есть обычную еду и умру от голода. Или я умру от обезвоживания, если разолью воду во время припадка. Лучше отдать метку маленькой девочке, правда?

– Твоей сестре.

Тана кивнула:

– Моей сестре.

Габриэль закрыл глаза. Черные, как сажа, ресницы коснулись кожи.

– Я останусь с тобой.

– Что? Нет. – ответила она. – Нет! Это сумасшествие!

– Но я и есть сумасшедший, – напомнил он ей так небрежно, что она едва не рассмеялась.

– Слушай, ты представляешь, что со мной будет? Я буду блевать, ходить под себя, не говоря уже о воплях, – ее руки опять начали дрожать, но она зажала их между коленями, пытаясь скрыть, насколько больна. – Я не хочу, чтобы ты видел меня такой.

– Тана, когда ты ушла вчера, я подумал, что не смею пойти за тобой. Не смею даже просить у тебя прощения. И я все еще так думаю. Так что я пришел не для того, чтобы извиниться за свое высокомерие или за то, к чему оно привело, хотя буду вечно в этом раскаиваться. Просто позволь посидеть с тобой эту долгую ночь. Это я могу сделать, – он засунул руку в сумку и вынул стопку манги, классических и современных книг в рваных бумажных обложках и несколько мятых журналов. – Смотри, я даже принес, что почитать. Не знал, что тебе нравится, поэтому захватил всего понемногу.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она. Из всего, что Габриэль мог совершить, этот поступок казался самым невероятным. Зачем ему сидеть с ней? Люсьен мертв, и Тана была почти уверена, что некоторые вампиры беспрепятственно покидают Холодный город и возвращаются обратно. Габриэль мог сейчас быть на пути к замку в Альпах и пил бы кровь девушек, плавающих в красном вине. – Я думала, что ты злишься. Ты приехал, чтобы убить Люсьена, но я помешала тебе это сделать.

– Нет, Тана. На самом деле этот удар огорчил тебя, но не меня, – он умолк, собираясь с силами, и вдруг заговорил очень быстро. – Видишь ли, я люблю тебя и боюсь, что не знаю другого способа сказать или показать это, кроме как прийти сюда. Если бы ты захотела, я бы убил в этом мире всех, – он заметил ее взгляд и продолжил. – Ну, или нет. Но я подумал, что тебе больше понравится, если я буду читать вслух, – он взял из стопки старый номер «Роллинг Стоун», – и сидеть с тобой. Как нормальный человек, который любил бы тебя и сидел с тобой, если бы ты болела чем-то обычным. Но раз твою болезнь обычной не назовешь, я как раз подойду.

Тана засмеялась. Она смеялась и никак не могла остановиться. Габриэль всегда говорил что-нибудь неожиданное, и в этот раз все было как всегда. Она попыталась подобрать верные слова:

– Знаешь, мне бы не хотелось, чтобы ты убивал всех в этом мире. И я тоже испытываю к тебе… Сильное, странное, безумное чувство. Достаточно редко встречаются люди, которые видят меня такой, какая я есть, не говоря уже о том, чтобы заглянуть в темные уголки моего сердца, куда я и сама боюсь заглядывать. Но ты это сделал. А еще ты смеялся над моими шутками. Так что мне страшно не только потому, что ты не человек, но и потому, что ты вообще ни на кого не похож. Другого такого существа нет во всем мире, и ты мне нужен. Я нуждаюсь в тебе, а я это терпеть не могу, и особенно ненавижу признаваться в этом.

Габриэль улыбнулся:

– Это значит, что я могу остаться?

Тана почувствовала, как ее охватывает паника:

– Нет, нет, нет, остаться ты не можешь. Если ты останешься, ты меня выпустишь. Я буду умолять тебя, и ты меня выпустишь.

– Не выпущу, – сказал он, придвигаясь ближе. – Ты не попросила выпустить тебя из комнаты Элизабет, когда была прикована наручниками к кровати. Ты выбралась сама. Помнишь? Ты не рассчитывала, что я тебя освобожу.

– Это другое. Кроме того, я, видимо, ошибалась…

– Тише, Тана, – сказал он и погладил ее по волосам. – Моя милая Тана. Не забывай, я все еще чудовище. Я могу слушать твои крики и рыдания и не выпустить тебя.

Тана еле заметно вздрогнула, услышав его уверенный голос. Она вспомнила ролик, который увидела задолго до их знакомства – запись, где совершенно безумный Габриэль сидит в клетке глубоко под парижским кладбищем. Он был весь в крови и порезах. Он знал все о боли и одиночестве. И впервые с того момента, как он вошел в комнату, Тана стала надеяться, что ей не придется пройти через все одной.

– Ты не можешь позволить мне пить твою кровь. Не можешь меня укусить. Даже если я буду просить тебя, даже если буду умолять, угрожать и врать. Ты должен пообещать. Это единственный способ вылечиться.

– Клянусь, – он посмотрел ей в глаза. – Торжественно клянусь.

Она расслабилась, прижавшись к нему и вдыхая запах дыма, отбеливателя и крови. Его плечо казалось каменным, а прикосновение темных волос – легким.

– Ты правда меня не выпустишь?

Он улыбнулся:

– Вся моя жизнь готовила меня к этому. Я привык к девичьим крикам, а твои крики будут для меня приятнее любовных стонов.

Тана едва не засмеялась снова. Эти слова были так чудовищны, что невозможно было придумать что-то более уместное.

– Хорошо, – сказала она, чувствуя, что ее знобит и она засыпает. – Можешь остаться. Я хочу, чтобы ты остался. Останься, пожалуйста, – она закрыла глаза и задала вопрос, который боялась задать все это время. – А если я не поменяюсь обратно? Если я никогда больше не стану человеком?

Он улыбнулся, Тана почувствовала кожей движение его губ.

– Тогда мы будем вместе охотиться на вампиров, и ты будешь пить их кровь.

– Дама или Тигр, – сказала она, вспомнив игру на ферме Лэнса. И подумала, что эта история может никогда не закончиться, и монета продолжит крутиться, не падая ни решкой, ни орлом.

– И Дама, и Тигр, – сказал он, включая камеру, – мне досталось и то, и другое.

Благодарности

Эта книга – признание в любви всем книгам про вампиров, которые я читала, когда росла. Признание в любви Лесу Дэниэлсу за его серию о Доне Себастьяне де Виллануэва, Энн Райс за ее «Вампирские хроники», Танит Ли за ее «Сабелла, или Кровавый камень», Поппи Брайт за «Потерянные души», Нэнси Коллинз за «Ночью в темных очках», Шеридану Ле Фаню за «Кармиллу» и Сьюзи Макки Чарнас за «Гобелен с вампиром».

Спасибо и Дадли Райту за его книгу «Вампиры и вампиризм», которую я взяла в библиотеке – первую книгу по фольклору, которую я прочитала.

Спасибо Саре Риз Бреннан, Робин Вассерман и Кэсси Клэр за то, что они прочитали начало этой книги, когда мы все вместе были в Гу. Нет более декадентского удовольствия, чем начать писать книгу на юге Франции. Спасибо Холли Пост, Джеффри Роулэнду, Жефу Жаку, Кристи Жак, Элке Клоук, Эрику Черчиллю, Элиасу и Джоне Черчилль за компанию за ужином, за идею великолепного сюжетного поворота – и за то, что они заплатили за меня, хотя я и опоздала в ресторан.

Спасибо Крису Коттеру за то, что интернет в Холодном городе заработал.

Спасибо Биллу Уиллингэму за щедрость.

Спасибо группе на мастер-классе университета Клэрион 2012 (Кармен, Кристоферу, Денике, Дэниелу, Деборе, Элизе, Эмме, Эрику, Джонатану, Джозефу, Ларе, Лайзе, Люку, Пьеру, Руби, Сейди, Сэму и Саре) за то, что они смирились с тем, что я дописывала эту книгу, будучи одной из двух ведущих их программы. Спасибо за ту бутылку виски, звонок и щупальце осьминога – они мне пригодились для моего собственного мастер-класса. Что подводит меня к необходимости поблагодарить моих учеников. Спасибо вам, Келли Линк, Гевин Гран, Эллен Кушнер, Делия Шерман, Сара Смит, Кэсси Клэр (да, ей пришлось прочитать все это заново), и Джошу Льюису. Благодаря вам я не побоялась предъявить миру свою книгу.

Спасибо Стиву Берману за то, что он прочитал весь «Холодный город» за одну ночь, чтобы утром обсудить со мной финал. Спасибо замечательному редактору Алвине Линг и ее замечательной помощнице Бетани Страут за то, что они исправили многое, что я поленилась исправлять, и за советы о том, о чем я вообще не думала. Спасибо моему агенту Барри Голдблатту за веру в эту книгу. Спасибо участникам семинара Общества детских писателей и иллюстраторов штата Невада за то, что они позволили мне прочитать им первые несколько глав.

И, наконец, спасибо моему мужу за то, что он позволил мне прочитать ему всю книгу. Он сказал, что с нашей первой встречи знал, что рано или поздно я напишу книжку о вампирах. Как видите, он был прав.

Примечания

1

Тест Роршаха – картинки с цветными пятнами; используется для тестирования в психологии и психиатрии.

2

Портовый район на севере Сан-Франциско.

3

Приговоренный к смерти (фр.).

4

Цитата из стихотворения средневекового английского поэта Кристофера Марло «Страстный пастух своей возлюбленной»; кёртл – в средневековом костюме второй слой одежды.

5

«К югу от границы», хит Фрэнка Синатры.

6

В Индонезии араком называют крепкий бренди на основе рисового или пальмового вина.

7

Бела Лугоши – американский актер венгерского происхождения, наиболее известен исполнением роли графа Дракулы в одноименной бродвейской постановке 1927 года и в последовавшем за ней фильме.

8

Лимерик – форма короткого стихотворения, появившегося в Великобритании в XVII веке.

9

Прерафаэлиты – направление в английской поэзии и живописи во второй половине XIX века.

10

Дилан Томас – английский поэт, драматург, публицист XX века.

11

Лауданум – опийная настойка на спирту.

12

Добрый день (нем.).

13

Армия тьмы (фр.).

14

В древнегреческих мифах Лета – река, воды которой лишают памяти.

15

В греческой мифологии – царица подземного царства.

16

Марисоль путает имена по ассоциации. В переводе с английского Перл – жемчужина, Джуэл – сокровище.